Чтение онлайн

— Повернись, — сказал Владимир тихо, чуть приглушённо, будто что-то пробовал в этом тоне.

Кира не сразу поняла, что он требует, замерла, глядя на него.

— Что? — переспросила, осторожно.

— Я сказал — повернись, — повторил он, всё так же без резких движений, но с той силой, что не оставляла выбора.

Она медленно повернулась боком, чувствуя, как взгляд его скользит по плечу, шее, руке — не как по женщине, а как по инструменту, по новой вещи, которую только что попробовали на прочность.

Он смотрел долго, в комнате будто исчез воздух. Ни слова, ни вздоха, только глаза — светлые, уставшие, впитывающие каждую деталь, будто в них была спрятана какая-то особая память.

— Всё, — сказал наконец, хрипло, отступая. — Можешь идти.

Она кивнула, но не сделала ни шага — стояла, вжимая ладони в тряпку.

— А если… если воспалится снова? — спросила, стараясь говорить ровно.

— Придёшь, — коротко ответил он. — Без зова.

— Поняла, — сказала она, почти шёпотом.

Вдруг грек с шумом бросил свиток на пол, тот мгновенно затлел, рассыпался пеплом по доскам — огонь взялся от свечи, но никто не помешал.

— Пусть её бесы задушат! — выкрикнул он, голос срывался, полон злобы и бессилия.

Дружинники захохотали, кто-то даже хлопнул ладонью по столу:

— Гляди, лекарь, — сказал один, ухмыляясь, — твой свиток-то и сгорел, не её.

Грек уставился на Киру. В его взгляде было что-то липкое, тёмное, будто всю жизнь он копил этот страх — и теперь наконец нашёл ему имя.

— Сгниёшь, — прошипел грек, голос стал тонким, ядовитым, будто яд сочился сквозь зубы. — Здесь не место тебе.

Кира сжала руки за спиной, чувствуя, как ногти врезаются в кожу.

— Я делала, что нужно, — тихо ответила она, не глядя ему в глаза.

— Не тебе решать, что нужно, — бросил он, уже почти оборачиваясь к выходу. — Всё решено до тебя, и после тоже.

Малуша вдруг шагнула ближе, и голос у неё стал острым, как железо:

— Всё, довольно. Княжичу покой нужен.

— Да чтоб ему… — начал грек, но осёкся, встретившись взглядом с Владимиром.

Владимир поднял глаза — коротко, сдержанно, но так, что воздух сразу потяжелел.

— Ещё слово — и выметешься, — сказал он тихо, почти беззвучно.

Грек опустил голову, сжал свитки, как потерянный.

— Как скажешь, княжич, — пробормотал он, не рискуя даже взглянуть на остальных.

Он медленно вышел, почти шаркая, прижимая к груди обрывки своих бумажек, будто в них хранилась последняя надежда.

Малуша проводила его взглядом — хмурым, оценивающим. Потом повернулась к Кире, в глазах — холодная забота, в которой больше строгости, чем сочувствия.

— Работай, — сказала Малуша, глядя на Киру строго, без лишних слов. — Говори мало, делай дело. Тогда проживёшь.

Кира кивнула коротко.

— Поняла.

Владимир не отводил взгляда, пристального, тяжёлого, как будто рассматривал не её, а какую-то чужую загадку. Он молчал долго, так что Кира, не выдержав, отвела глаза, почувствовала жар на щеках.

— Что, страшно? — спросил он наконец, и голос его был спокойным, без угрозы.

— Нет, — ответила она, соврав и это зная.

Он кивнул, губы чуть дрогнули, будто в знак согласия.

— Хорошо. Страх мешает работать.

Она шагнула к двери, но он поднял руку, задержал её движение.

— Подожди.

— Что? — тихо спросила Кира, повернувшись.

Он оглядел стол, нашёл взглядом то, что искал, отрезал ножом кусок сушёного мяса, протянул ей на ладони.

— Возьми.

— Не надо, — сказала она, голос стал ещё тише.

— Возьми, — повторил он, твёрже, и в голосе прозвучала не забота, а простая необходимость. — Не милость. Просто чтоб не упала.

Кира протянула руку, взяла кусок мяса, не поднимая глаз.

— Спасибо.

— Иди, — бросил он коротко.

Она шагнула к двери, дружинники расступились, провожая взглядами. За спиной кто-то пробурчал:

— Гляди, княжич новую себе нашёл.

— Замолчи, — тихо сказал Владимир, не оборачиваясь. В комнате стало совсем тихо — смех сдох сразу, будто его не было.

Кира вышла, растворилась в холодном, промозглом коридоре. Малуша осталась у двери, задержалась на пороге, потом повернулась к сыну — взгляд внимательный, колючий, в нём была и тревога, и сила, которую она никогда не показывала при других.

— Опасная, — негромко сказала Малуша, не отводя взгляда от сына. В голосе прозвучала не угроза, а старое, почти материнское беспокойство.

— Потому и оставлю при себе, — спокойно ответил Владимир. Лицо его было закрытое, но в голосе скользнуло что-то упрямое, внутреннее.

Малуша коротко хмыкнула, бросила взгляд в сторону, будто не хотела показывать, что его слова задели.

— Грек теперь тебя ненавидит, — заметила она, как бы между делом.

— Пусть, — коротко бросил Владимир. — Лучше ненависть, чем бесполезность.

Он слышал, как её шаги стихли в коридоре, будто растворились в тяжёлом, тягучем воздухе терема. Дверь за ней закрылась так мягко, что в комнате даже не осталось эха — только привычная тишина, пахнущая воском, железом, потом и усталостью.

Владимир остался один. Свет от лучины метался по стенам, по покосившемуся столу, по заваленной оружием лавке, по тому месту, где ещё недавно стояла Кира, сжимая кусок мяса в кулаке.

Он смотрел туда долго, не мигая, словно пытался разглядеть сквозь толщу времени и стены что-то важное, но недоступное. Молчал. Сгибал и разгибал пальцы, осторожно, будто всё ещё не верил, что рука слушается, что боль отступила. Внутри всё сжалось от странного, тягучего чувства — что-то чужое, тревожное, но и почти спасительное вдруг появилось в этом доме, и теперь уже не уйдёт.

Он закрыл глаза, вздохнул — тихо, сдержанно, чтобы никто не услышал. И снова остался наедине с собой, с тёмной, вязкой ночью, в которой за стеной кто-то прял, а где-то далеко, под слоем снега и страха, другая жизнь ждала его первого неверного шага.

Дверь за её спиной закрылась мягко, почти беззвучно, и в тот же миг в горнице будто стало теснее. Кира шагнула вперёд, стараясь идти ровно, не показывать, как ноет нога. Воздух был тяжёлый — всё здесь пахло копчёным жиром, глухим дымом, потом, чьей-то выцветшей злостью. Стены были вытерты ладонями, в трещинах — тёмные разводы, на лавках валялись остатки ужина, над самым столом висел мутный свет лучины.