Чтение онлайн

Сверху что-то скрипнуло, покатилось по бревнам. Тяжёлая задвижка упала, и ворота, заскрежетав, начали открываться — медленно, с глухим, долгим стоном.

Внутри оказалось хуже, чем снаружи. Воздух был густой, тёплый, липкий, как в кузне, где куют чужую судьбу. Здесь пахло всем сразу: свежим мясом, прокисшим пивом, острым дымом, конской мочой, человеческим потом. По двору ходили люди — кто с вёдрами, кто с медными котлами, кто тащил доски, другой ругался, махая руками, всё смешивалось, двигалось, бурлило в едином, тяжёлом гуле.

— С дороги! — крикнул старший, сипло, скомандовал чужим голосом. — Проход княжичу!

Никто не сдвинулся. Толпа была густая, тугая, как вязкая река — одни махали вёдрами, другие таскали доски, кто-то ругался, и только после того, как стражник пнул ведро, вода с грязью расплескалась по ногам ближайшего паренька, все наконец отшатнулись. Парень хотел выругаться, уже потянулся за словом, но, увидев Кирины связанные руки, осёкся — рот приоткрылся, но голос так и не вышел.

— А это кто? — спросил он, и по двору пробежал шёпот.

— Да ведьма, говорят, — хмыкнул кто-то из-за спины, не глядя, с ленцой в голосе.

— Не ведьма, — снова выдохнула Кира, но голос был слабый, едва слышный среди шума.

— Да хватит тебе, — резко оборвал стражник, дернув её сильнее, словно устал от этого чужого, непонятного упрямства. — Всё равно никто не слушает.

Он дёрнул её за руку, рывком, будто хотел разом вытащить наружу всю боль этого дня.

— Сюда, — бросил через плечо одному из младших. — В гридницу веди.

— А если княжича нет? — неуверенно спросил тот, теребя край рукава.

— Есть. Слышал — только что вернулся, — отрезал старший, не терпя лишних слов.

— С охоты? — шепнул кто-то рядом, будто боялся, что слово разбудит опасность.

— Ага. С трофеями, — усмехнулся другой, держа в руках топор.

— Какими? — спросил парнишка, вытянув шею.

— С ней, вот, например, — и в этих словах было столько холодного, что стало ясно — спорить не о чем.

Кира подняла голову, тяжело, как будто вытаскивала её из ледяной воды. Ворота в глубине двора вели к деревянной лестнице, скользкой, с чёрными пятнами, под навесом тесно стояли трое. В центре — он.

Владимир опёрся на перила, рука сжала перчатку так крепко, что кожа побелела на костяшках. Лицо усталое, под глазами тени, в уголках рта сдержанная злость, но в глазах — не усталость даже, а жёсткая, выжженная внимательность, как у зверя, что всю ночь бежал и теперь не отпустит ни одной детали.

— Привели, — сказал старший, остановившись у подножия лестницы, где каждый ступень скрипел по-старому, будто всё здесь знало цену чужих следов. — Как велено.

Владимир спустился на одну ступень, не спеша, рука всё так же сжимала перчатку. Тень от навеса легла ему на лицо, но глаза были видны — тяжёлые, уставшие, но твёрдые.

— Живая? — спросил он, не повышая голоса.

— Да, — коротко отозвался старший.

— Говорит?

— Да не замолкает, княжич, — ухмыльнулся тот. — Всё “не ведьма” да “врач”.

Владимир посмотрел на неё. Долго, внимательно — так, как смотрят на что-то, чего не ждёшь увидеть. В его взгляде не было жалости, только усталый, жёсткий интерес.

— Сними верёвки, — сказал он, будто отдавал приказ себе.

— А если… — начал стражник, неуверенно косясь на неё.

— Снимай, — перебил Владимир, и в его голосе было столько холода, что возразить стало невозможно.

Стражник подошёл ближе, вытащил нож. Лезвие быстро, почти бесшумно, рассекло пропитанные кровью волокна. Кира вздрогнула, когда верёвка впилась в кожу последний раз, и кровь сразу же хлынула к онемевшим пальцам.

— Подойди, — сказал Владимир, не сводя с неё глаз.

Она не двинулась, только оперлась на стену, дыхание тяжёлое, скользкое, будто в лёгких копился тот же дым, что и в городе.

— Я сказал — подойди, — повторил он, тихо, но так, что воздух вокруг сжался.

— Ноги... — прошептала она, не в силах поднять голос. — Не держат.

Он кивнул кому-то за спиной. Молодой дружинник вышел вперёд, шагнул резко, грубо подхватил её под локоть, и его рука была твёрдая, холодная, как камень.

— Осторожней, — сказал Владимир, не глядя на того, кто держал её. — Она не конь.

— А на болоте-то бегала как жеребёнок, — пробурчал тот, всё ещё не отпуская.

— Сказал же, — холодно повторил Владимир, чуть медленнее, — осторожней.

Кира подняла голову, смотря на него снизу вверх — сквозь боль, усталость и весь этот тяжёлый воздух Киева, где каждый взгляд был приговором, и каждое движение — ценой.

— Зачем я тебе? — голос Киры прозвучал хрипло, едва слышно, и в нём не было ни страха, ни просьбы, только усталое желание знать.

— А вот это я сам хочу узнать, — сказал Владимир спокойно, не отводя взгляда. — Сначала думал, ты шпионка. Потом — что безумная. А теперь… не знаю.

— Я просто собирала травы, — прошептала она, с трудом подбирая слова, будто они были острыми, резали изнутри.

— На болоте, одна? — удивился он, в голосе мелькнула насмешка, но не злая, а будто ему самому хотелось поверить.

— Там растёт калган, — сказала Кира. Губы пересохли, голос дрожал, но она не отводила взгляда.

— У нас в Киеве тоже травы растут, — заметил Владимир, и теперь голос его был не насмешливым, а тяжёлым, как свинец. — Только тех, кто без спросу собирает, — в яму кидают.

— Можешь и меня кинуть, — спокойно ответила она.

— Не спеши, — Владимир склонил голову, в голосе появилось что-то упрямое, мрачное. — Сначала я узнаю, кто ты.

Он шагнул ближе, и от него потянуло запахом мёда, дымом, будто тянулся за ним весь Киев со своими банями, очагами и железом.

— Говоришь, врач? — спросил он, глядя внимательно.

— Да, — выдохнула Кира.

— А меня вылечишь? — уголки губ его едва заметно дёрнулись.

— От чего? — спросила она, уже не надеясь ни на что.

Он усмехнулся, тихо, без радости.

— От скуки.

Она промолчала. В этот миг всё внутри сжалось, и даже боль ушла куда-то на край, осталась только пустота.

— Молчишь? Уже лучше, — сказал он. — Значит, не безумная.

— Я не игрушка, — ответила она, едва слышно, чтобы слышал только он.