Чтение онлайн

Владимир сидел на лавке, небрежно, в кольчужной рубахе без пояса, рука аккуратно перевязана свежей, ещё не запятнанной повязкой. Ближе к печи — кормилец, седой, плечистый, с жёсткими складками на лице, будто все заботы мира отразились у него на лбу. Около стола — несколько дружинников, их лица расплывались в тени, только глаза блестели, как мёд на солнце, в голосе то и дело проскальзывал ленивый смешок.

— Звала? — спросила Кира, и голос её дрогнул, но не сорвался, вынырнул в этой душной тишине, как глоток холодной воды.

Кто-то из дружинников хмыкнул, отрывисто, и с ленцой бросил:

— Гляди, и не кланяется.

Владимир не ответил сразу. Он сделал глоток из чары, отставил сосуд с привычной медлительностью, посмотрел на Киру долгим, тяжёлым взглядом.

— Подойди, — сказал он спокойно, без угрозы и ласки.

Она подошла, чувствуя, как с каждым шагом тянет вниз усталость, как половицы скрипят под босыми ступнями.

— Что с рукой? — спросила она, едва слышно.

— Смотрю, сама пришла спросить, — произнёс он, не отводя взгляда. — Сиди.

Она не села. Стояла, сжав руки перед собой, будто искала, за что ухватиться.

— Говорят, ты смелая, — произнёс кормилец, не глядя на неё, только морщины стали глубже. — Слишком.

— Я просто делала то, что надо, — сказала она, глядя перед собой.

— Смелая, — повторил он, упрямо, медленно. — А вот глупая ли — сейчас узнаем.

По лавке пробежал смех, кто-то шепнул что-то на ухо соседу, но в этих звуках не было злобы, только хмельная усталость.

Владимир поднял глаза. И в этот миг, когда их взгляды встретились, в горнице стало так тихо, что даже скрипевшая где-то в углу мышь замолчала. Тишина тянулась, растягивалась между ними, будто кто-то забыл сделать последний вдох.

— Глаза опусти, — тихо сказал он, в голосе не было угрозы, но за каждым словом тянулась тяжёлая, тёмная тень.

— Почему? — спросила она, почти по-детски.

— Так принято, — ответил Владимир, не отводя взгляда, будто проверяя, где граница её упрямства.

— В моём... — она запнулась, выдохнула тише. — У нас — принято смотреть, когда говорят.

— Здесь — нет, — спокойно, почти лениво, будто это не обсуждается. — Опусти.

Она не двинулась, дыхание стало частым, горячим. Сердце стучало, как чужой кулак по двери.

— Гляди, упёрлась, — пробурчал один из дружинников, ухмыляясь. — Как жеребёнок, что не знает хомута.

— Молчи, — резко бросил Владимир, не отрываясь от Киры, и тот сразу умолк, пряча улыбку в кружку.

Она стояла, всё ещё глядя ему в лицо, будто только так могла защитить себя от чужой воли.

— Я не хотела... — начала Кира, голос дрожал, но не срывался. — Просто... вы говорите со мной, а я...

— Ты смотришь, как равная, — перебил он, и в этом голосе была тьма, что не терпит возражения. — А равной ты мне не будешь.

— Я не хотела обидеть, — сказала она, и голос стал совсем слабым.

— Уже обидела.

Он медленно встал, сдерживая усталую тяжесть, и шагнул ближе. Теперь она смотрела на него снизу вверх, а во взгляде его не было ни жалости, ни злости — только ледяная ясность, будто всё уже решено заранее.

— Думаешь, раз руку мне спасла — теперь можешь смотреть прямо? — голос у него стал глуже, тяжелее, будто каждое слово шло сквозь ледяную воду.

— Я думала... так правильно, — ответила Кира, и слова эти прозвучали почти детски, беспомощно.

— Здесь правильно — то, что я скажу, — произнёс он негромко, почти шепотом, но в тишине это было как удар.

Она опустила взгляд, но молчала, внутри всё горело, жгло.

Кормилец кашлянул, отодвинул кружку, шагнул ближе:

— Княжич, — сказал он, осторожно, — не стоит. Молодая. Ещё не знает.

Владимир шагнул вперёд — не спеша, но каждый его шаг был тяжёлый, будто по доскам прокатился камень. Он остановился перед Кирой так близко, что она почувствовала его дыхание, глухой запах пота и металла.

Кира не успела даже сделать шаг назад — он резко схватил её за запястье. Боль вспыхнула мгновенно, острая, как будто под кожу загнали острый гвоздь. Пальцы Владимира сжали руку так крепко, что все кости и жилы будто слились в одну точку, где теперь бился страх и злость.

— Ты кто такая, — тихо произнёс Владимир, склонившись ниже, чтобы не упустить ни одной тени в её лице, — чтобы в глаза мне смотреть?

Она попыталась выдернуть руку — резко, наотмашь, но его хватка была крепкой, будто цепь. Всё внутри сжалось, дыхание оборвалось.

— Я… не хотела… — выдохнула Кира, не в силах скрыть дрожь.

— Не хотела? — он усмехнулся, уголок рта чуть дёрнулся, в голосе — ни капли жалости. — А сделала.

— Больно, — сказала она, надеясь, что хоть это заставит отпустить, но он будто не слышал.

— Смотри, — сипло вмешался кормилец, чуть шагнув вперёд. — Пусти, княжич. Сильно жмёшь.

— Пусть почувствует, — бросил Владимир, не глядя на него.

Он резко дёрнул Киру к себе, так, что она ударилась лбом о кольчужную грудь — чувствовала, как скользит кожа по грубой ткани, как пахнет потом, металлом, телом.

— Глаза вниз, — велел он, почти шепотом, у самого уха.

Она не опустила взгляд. Только подбородок дрогнул, и в глазах мелькнула что-то упрямое, детское, уже на грани боли.

Владимир коротко вдохнул, и на мгновение в нём будто сдержалась ярость. Потом ударил — тыльной стороной ладони, резко, без замаха, без эмоции, будто ставил точку.

В ушах у Киры звякнуло, в глазах потемнело. Кровь наполнила рот, нос — железо, горькое, свежее, будто только что её вновь бросили на землю. Глаза защипало. Она качнулась, но не упала, зацепилась носком за пол, удержалась только потому, что он всё ещё держал её за руку.

В комнате на миг повисла ледяная тишина, как после первой грозы весной, когда небо ещё не решило — греметь дальше или оставить всё как есть.

— На колени, — сказал он спокойно, ровно, как будто просил подать чашу, а не ломал человека. Приказ, который не обсуждают. Который просто исполняют.

— Нет, — прошептала Кира, почти без воздуха.

— Что? — он наклонил голову чуть-чуть, словно не расслышал.

— Я не собака, — сказала она, чувствуя, как губы дергаются от боли и злости. — Не стану.