Чтение онлайн

— Я не прошу верить. Я прошу слушаться.

Кира кивнула — взгляд её был тяжёлым, в нём читалась покорность, усталость, но и тихое, упрямое сопротивление.

— Хорошо.

Владимир посмотрел на неё открыто, без улыбки, прямо — будто проверяя, услышала ли она главное.

— Я понял тебя?

— Понял.

— Тогда договорились.

— Договорились.

Он развернулся к двери, уже взялся за засов, когда Кира тихо окликнула:

— Владимир.

Он остановился, не обернулся.

— Если вдруг… если тебя не станет — они не тронут нас?

Владимир обернулся медленно, лицо его было непроницаемым, взгляд стал тяжёлым.

— Я поставлю тех, кто умрёт раньше, чем дотронется до вас.

Кира кивнула, пальцы её сильнее сжали одеяльце, она вгляделась в сына.

Владимир задержал взгляд, затем шагнул к двери и, не оборачиваясь, бросил через плечо:

— Двое у двери. Двое у окна. Двое у колыбели.

Дверь за ним закрылась.

Кира посмотрела на сына и, с трудом проглотив ком в горле, тихо сказала:

— Вот и всё, Братислав. У нас теперь своя осада.

Ветер был острым, беспощадным, полосовал щёки, вгрызался в пальцы так, что те немели, теряли всякую чувствительность. Волхов внизу шумел, глухо ворчал, словно огромный зверь, загнанный в глубокую яму, которому не выбраться на свет. Над городом тянулся сизый дым — тяжелый, жирный, клубами лез из кузниц, где молоты били по раскалённому железу, не зная ни отдыха, ни пощады. Копоть садилась на крыши, заливая черепицу, оставляя следы на ставнях, и вся ночь казалась не чёрной, а будто обугленной, с желтоватыми пятнами света — полумрак, в котором дышать было тяжело.

Владимир стоял на крепостной стене, ладонью опирался о холодный, влажный камень. Шапку он снял, волосы трепал ветер, забрасывал их на лоб, по щеке полоснула снежная крупа, колкая, как соль. Он стоял недвижимо, смотрел вниз: огни внизу казались неясными, словно кто-то небрежно раскидал угли по сырому снегу; редкие люди, завернувшись в шерстяные плащи, спешили по улицам, вжимаясь в стены, боясь промокнуть под копотью и снежной крошой.

Позади послышались шаги — осторожные, как у человека, который не знает, стоит ли подходить ближе.

— Князь. Стужа. Иди в дом, — раздался голос Добрыни, хриплый, будто сам ветер выдрал у него половину сил.

— Не спится, — ответил Владимир, не оборачиваясь.

— И всё равно. Простынешь, — упрямо повторил Добрыня, подступая ближе.

— Простыну — не страшно, — бросил Владимир. Его голос был ровным, но в нём проскальзывала усталость.

Добрыня остановился рядом, скользнул взглядом вниз, где огнём дымили кузни.

— Кузни дымят. Все трое к утру будут готовы.

— Пусть дымят. Пусть Киев видит, — Владимир сжал ладонь на холодном камне.

— Из Киева не видно.

— Пусть слышит тогда.

Молоты били внизу размеренно, и этот глухой ритм словно задавал новое сердце всему городу. Стук железа расходился по стенам, отдавался в ладони, и казалось — не только кузни работают, а сам город дышит вместе с железом, готовясь к тому, что принесёт рассвет.

— Люди спрашивают. Что будет дальше, — пробормотал Добрыня, словно между делом, но в его голосе чувствовалась тревога, накопившаяся за долгую зиму.

— Скажи — жить будут, — ответил Владимир, даже не моргнув, будто уже много раз говорил это сам себе.

— А правду? — переспросил Добрыня, не спеша, но в тоне мелькнула просьба, будто он хотел, чтобы хоть кто-то сказал честно.

— А правду — не говори, — твёрдо бросил Владимир.

Добрыня затих, смотрел вниз, где огонь кузниц гудел в ночь, потом вздохнул — изо рта вырвалось облако пара, сразу растаяло в ветре.

— Мал пацан твой. Спит там?

— Спит, — коротко ответил Владимир.

— И хорошо. Пусть хоть он не знает, — Добрыня махнул рукой, будто пытался прогнать тревогу.

Владимир провёл ладонью по лицу, стёр с век усталость, но тревога осталась в глазах.

— Он будет знать. Рано или поздно.

— Не спеши, — сказал Добрыня, глядя куда-то за стену, в темноту.

— Я не спешу. Просто… не хочу, чтобы он рос таким же.

— Каким — таким же? — переспросил Добрыня, прищурившись.

— Сыном того, кого не ждут, — тихо ответил Владимир.

Добрыня хрипло усмехнулся, в глазах мелькнуло что-то жесткое, привычное.

— Теперь-то ждут.

— Не меня. Мою кровь ждут, чтоб пролить.

— Ты сам её проливаешь, — бросил Добрыня, не обвиняя, а словно констатируя.

— Потому что иначе — моя.

Они замолчали, оба смотрели вниз: где-то в глубине улиц крикнул кто-то — то ли кузнец, то ли пьяный стражник, — эхо ударилось в стену, прокатилось по башням и затихло.

— Ярополк пойдёт. Не сразу, но пойдёт, — сказал Добрыня после долгой паузы, голос его стал особенно тяжёлым.

— Знаю, — ответил Владимир, не отводя взгляда.

— У него люди, золото, дружина.

— У меня стена.

— Стеной не удержишь, если он ударит с двух сторон.

— Удержу.

— Как? — Добрыня вскинул брови, искоса посмотрел на князя.

— Головой, — коротко бросил Владимир.

Добрыня криво усмехнулся, борода его дрогнула, а в глазах мелькнула хмурая, горькая насмешка.

— Головой? Много кто держал головой — потом этой же головой пировали, — хрипло бросил Добрыня, в голосе слышалась горечь, выстраданная не раз.

— Пусть попробует, — Владимир снова уставился вниз, на переплетённые дымом крыши. Ветер проносил чёрные полосы между избами, будто кто-то выдыхал на город угольную пыль.

— Они не понимают, — тихо сказал он, — думают, что смерть отца — просто весть. А это — знак. Всё теперь на нас. Всё.

— Тебе двадцать четыре, — заметил Добрыня, чуть мягче, чем прежде. — Не «всё», а только начало.

— Начало чего?

— Твоего правления.

— Моего конца, — отрезал Владимир. Сказал это просто, без жалобы, без угрозы.

Добрыня собрался возразить, но только переместился ближе, чтобы ветер не унёс слова. Его плечи заслонили кусок неба.

— Я помню, как ты на него смотрел, когда тебе было десять, — негромко проговорил он. — На Святослава. Он всегда возвращался.