Чтение онлайн

— А теперь не вернётся, — отозвался Владимир, даже не пытаясь скрыть боль.

— Так вот, — сказал Добрыня, — ты не обязан быть как он.

— Не могу быть другим.

— Можешь.

— Нет, — голос Владимира стал совсем глухим, упрямым. — Теперь уже нет.

Он неожиданно сжал кулак и со всей силой ударил по холодному камню стены. Глухой стук прорезал ветер, мелкие осколки полетели в темноту, но боли он, кажется, не почувствовал.

— Он ушёл — и всё свалил на меня. Понимаешь? Всё! Теперь я отвечаю за это: за дым, за молоты, за страх, за людей, за ребёнка…

Владимир резко вдохнул, словно в груди что-то сжалось, не давая дышать.

— А я ещё не умею быть старым.

Добрыня пожал плечами, лицо его было закрытое, взгляд уходил в ночь.

— Старым и не надо. Надо быть живым.

— Живой князь долго не живёт.

— А мёртвый никому не нужен.

Владимир усмехнулся, коротко, без искры, будто поперхнулся этим смехом.

— Вот и выбор. Или они, или я.

— Так всегда было.

— Нет, — Владимир посмотрел вдаль, глаза его сузились, тёмные, усталые.

— Раньше я думал, есть ещё третье, — сказал Владимир тихо, словно говорил сам с собой, слова едва слышно терялись в ветре.

— Какое? — переспросил Добрыня, но в голосе не было настояния.

— Неважно.

Он замолчал, глядя на город, где серый дым полз по крышам, а огни дрожали в узких улочках, будто не выдерживали холода.

— Теперь я или они. Третьего не будет.

Добрыня только кивнул, губы его поджались в тонкую линию. Взгляд скользнул по лицу Владимира, задержался на руке, сжимающей край стены, но он ничего не сказал.

— Тогда я пойду. Людей к смене надо, — бросил Добрыня, уже уходя, плечи его растворялись в полумраке башни.

— Иди.

Добрыня исчез, шаги его затерялись в шуме ветра и далёких кузниц. Владимир остался один, над ним нависло низкое небо, снег начал падать — редкий, острый, он садился на плечи лёгкой россыпью, таял на горячей коже, оставляя тонкие дорожки влаги.

Владимир снял шапку, опустил голову, позволяя ветру хлестать по лицу, будто выгоняя из него остатки тепла. Он вдыхал этот ледяной воздух, слушал стук молотов внизу, равномерный и упрямый, — и вдруг почувствовал, как сердце города будто синхронизируется с его дыханием, замедляется, становится крепче.

«Вот и всё», — промелькнула у него в голове тяжёлая мысль.

Он стоял на стене ещё долго, пока снег не покрыл его плечи плотным белым слоем. Потом медленно развернулся, шагнул к лестнице, не оглядываясь ни на город, ни на реку, ни на небо.

Юноша, что поднялся на стену, вниз уже не спускался. Спустился князь.

Семь месяцев минуло с тех пор, как Кира родила Братислава, и зима всё ещё сковывала Новгород своим ледяным дыханием.

Утро было тусклым, серым, словно солнце застряло где-то за дымкой, не решаясь подняться над промёрзшей землёй. В светлице горела одна-единственная лучина, её дрожащий, хрупкий свет едва освещал углы, делал стены ещё более бледными, а на медном котле с кашей вспыхивали редкие отсветы, будто пятна янтаря на старой бронзе.

Кира сидела у стола, спина выпрямлена, движения медленные, сдержанные, как у человека, привыкшего не спешить, не ронять ни одного жеста зря. На ней был тёплый, тяжёлый плащ, запахнутый до самого горла — под ним скрывалась её усталость, хрупкость, устоявшееся бессилие, которое не должно было быть видно никому. Перед ней стояла деревянная миска, от каши поднимался густой пар, пахло пшеном, солью и молоком — запах привычный, почти детский.

На другом конце стола, на высоком резном стуле, сидел Братислав. Голова его чуть покачивалась, глаза были яркими, блестели в полумраке, губы влажные от молока. Кормилица стояла рядом, держа в руках глиняный кувшин; её пальцы дрожали, хотя она старалась это скрыть. Слуги выстроились вдоль стены, молча, переминались с ноги на ногу, смотрели в пол. Никто не осмеливался нарушить тишину.

Кира взяла ложку, медленно зачерпнула кашу, подула — струйка пара поднялась к лицу. Она внимательно вдохнула запах, будто хотела на ощупь определить, что в этой пище кроме зерна и соли.

— Кто варил? — спросила она негромко.

— Авдотья. С вечера поставила, к утру готова, — откликнулась одна из девушек, голос её был глухой, почти терялся в воздухе.

— Где Авдотья?

— На дворе, воду несёт.

— Позвать, — коротко велела Кира.

Девушка метнулась к двери, босые ноги застучали по полу, звук эхом разошёлся по светлице, будто пугливая мышь пробежала в тишине. Остальные слуги остались стоять неподвижно, словно вырезанные из дерева, в глазах у них застыла тревога.

Кормилица шагнула ближе, прижала кувшин к груди. Лицо её стало обеспокоенным, губы дрогнули, но сказать она ничего не решилась.

— Княгиня, остынет же. Ему нельзя холодную, — кормилица сказала это почти шёпотом, не решаясь вмешаться, но в голосе сквозила тревога.

— Не остынет, — спокойно ответила Кира, не отводя взгляда от миски.

Она поднесла ложку к губам, медленно попробовала кашу. Не глотнула сразу — задержала на языке, как лекарь, проверяющий вкус и крепость снадобья. В светлице все застыли, даже дыхание стало тише — все ждали её слова.

— Солью не переборщили. Горячая, — сказала она наконец.

Кормилица облегчённо выдохнула, плечи её опустились, из взгляда исчез страх.

— Так ему и надо, чтоб тёплая.

— Я сказала — горячая. Остудите, — повторила Кира, её голос стал твёрже, не допуская никаких возражений.

В это время в светлицу вошла Авдотья, щёки её были красными от мороза, а руки припорошены мукой; она тяжело дышала после улицы.

— Княгиня… — едва выдохнула она.

— Ты варила?

— Я, — кивнула Авдотья, опустив глаза.

— С чего зерно брала?

— Из мешка, что с осени, из-под лестницы. Там метка была.

— Кто мешок открывал последний раз?

— Никто. Он заперт был, — поспешно ответила Авдотья, её голос дрожал.

Кира взяла другую ложку, медленно зачерпнула ещё кашу и попробовала снова, движения были выверенными, осторожными.

— Горчит, — произнесла она, всматриваясь в Авдотью.

Авдотья резко побледнела, глаза её распахнулись, как у человека, который только что увидел беду.

— Как это горчит? Там только пшено, вода, соль, — Авдотья смотрела на Киру с испугом, будто надеялась, что сейчас княгиня улыбнётся и скажет, что всё в порядке.