Чтение онлайн

— Княгиня… ещё чуть-чуть, и он… ну… сам не свой.

— Он уже не свой, — ответила она. — Уже давно.

Кира опустила взгляд на свой рукав — на ту самую ткань, что скрывала под собой жёлто-синий синяк, разлившийся пятном от локтя до запястья. Она смотрела на эту складку, ощущая боль не только там, где сдавил Владимир, но и в самых глубинах себя.

Слуга, всё ещё держась за бок, попробовал отползти к выходу, словно надеялся, что сейчас его не заметят, — и в тот же миг Владимир, даже не глядя, ударил его носком сапога в живот. Воздух вырвался из груди слуги с глухим стоном, он согнулся пополам, скользнул на пол, вжимаясь в грязную шкуру. Никто не встал, никто не вмешался — лица за столом были или пусты, или нарочито заняты чужими разговорами.

Кира резко отвернулась, будто больше не могла смотреть на это. Не от страха — в ней сейчас не было даже и тени страха, только тягучее, вязкое бессилие, разливавшееся внутри. Она вцепилась пальцами в край лавки, стараясь не выдать дрожь. За спиной шумел зал, смех и гомон сливались в сплошной поток, но всё это вдруг стало далеким, как будто происходило не здесь, а в другом мире.

— Владимир, хватит, — тихо сказала она.

Он повернулся мгновенно.

— ЧТО?

— Хватит. Он не может стоять.

— А мне плевать, — сказал он спокойно. Страшно спокойно. — Тут всё делают так, как я хочу.

— Я вижу. — Она кивнула. — Вижу.

— Ты мне дерзишь?

— Я говорю правду.

— Правда… — он хмыкнул. — Ты ничего не понимаешь в правде.

Кира тихо сказала.

— Тогда объясни.

Воин, что наклонился к ней, замер на мгновение, как будто слова Киры и её взгляд заставили его задуматься, поколебаться — в лице проступило странное смятение, едва уловимое. Он смотрел на неё исподлобья, неуверенно, словно решал, стоит ли говорить что-то ещё или просто отвернуться, как все остальные.

Но через секунду, будто одёрнув себя, он резко махнул рукой — широким, небрежным жестом, словно отгонял назойливую муху. Губы его скривились в усмешке, глаза снова стали пустыми, холодными. Он отвернулся к столу, подхватил кубок, сделал большой глоток, и плечи его расслабились, как у человека, которому стало всё равно.

Кира смотрела перед собой, не двигаясь, и в эту секунду поняла, что ожидать помощи здесь неоткуда.

— Пейте! — крикнул он дружине. — Гуляем! Радимичей… перебили всех! Гуляем!

Дружина словно сговорившись, подняла шум, выдохнула крик — зал наполнился голосами, гулким эхом, смехом, как будто всё случившееся только что не стоило ни внимания, ни памяти. Кубки взмыли вверх, кто-то забарабанил по столу кулаками, кто-то — ножами по доскам, подхватывая пир, раздувая веселье до прежнего безумного размаха. Звон посуды, гортанные выкрики, жирный смех накрыли зал, как мутная волна — и не осталось ни следа от короткой тишины и напряжения.

Кира медленно вернулась на своё место, села, расправив плечи, не позволяя себе ни дрожи, ни слабости. Всё в её позе было нарочито ровным, спокойным — только в том, как сжались пальцы на коленях, как напрягся подбородок, можно было уловить внутреннее напряжение. Рука под рукавом будто вспыхнула — боль в локте и запястье стала пульсировать сильнее, отдаваясь каждой волной в кровь. Она не шевелилась, только замерла, вслушиваясь в то, как кипит вокруг жизнь, но как будто не касаясь её.

Перед глазами медленно проступила ясная, холодная мысль. Ни злость, ни страх, ни жалость — только ледяное, тяжёлое понимание, что с этим уже ничего не сделать.

Праздник кипел, словно на спор, всё ярче и громче. Кубки гремели о стол, из них текло через край — мёд жирными струйками стекал на пол, сливаясь с пятнами старого вина. Лезвия ножей скрипели по деревянным тарелкам, мясо рвали, тащили куски прямо руками, жадно засовывали в рот, прожёвывали с рычаньем, не боясь облиться жиром. Каждый кусок был как новый бой — никто не стеснялся, не смотрел на чужие руки, только глотал, чтобы не думать.

Владимир пил залпом, вытирал губы тыльной стороной ладони, хохотал так, что голос срывался, и тут же, будто в приступе злобы, стукнул другого слугу — на этот раз помоложе, неуклюжего, который едва не уронил кувшин. Удар был резкий, неостановимый — мальчишка отлетел к стене, осел, затих, а князь даже не обернулся, только продолжал веселье, будто так и должно быть.

Никто даже не поднял брови — за столом продолжали пировать, смех становился всё грубее, все громче. Это больше не удивляло никого. Боль, страх, унижение в этой зале стали привычными — не только для Киры, но и для всех. Только теперь в этом была и новая норма — его норма, его власть. Она распространялась, впитывалась в камень, доски, кровь и руки.

Кира почувствовала, как горло сжимает судорогой. Внутри что-то стучало, просилось наружу, но она не позволила дыханию сорваться — не дала себе даже права на вздох, чтобы никто не заметил слабости.

— Я всё поняла. Теперь точно.

Она стояла у лавки, вцепившись пальцами в тёплую, отполированную временем спинку. Не потому что не могла держаться на ногах — силы были, но если отпустить, придётся сделать шаг. А к нему подходить — будто к пламени нагнуться: притягивает, но обжигает.

Владимир ворвался внутрь резко, будто его подогнали снаружи ветром или злостью. Дверь хрипло скрипнула, хлопнула о косяк так, что по стенам прокатился звон, пол покосился под его сапогом. В воздухе сразу поползли запахи — едкий дым от очага, острый пар конского пота, липкая сладость свежего мёда, и ещё что-то, тяжёлое, будто железо, будто гвозди, только не кровь, а напоминание о ней.

Он даже не снял верхнюю одежду, не стряхнул с плеч дорожную пыль, а сразу — с порога, голосом, не терпящим ни заминки, ни ответа.

— Где ты была? Я спросил — где ты, мать её, была?!

Кира не успела даже вдохнуть.

— Я… здесь. Я была здесь. С Брати…

— Со своим! — он перекосился. — Конечно! Со своим! Там, где тепло! А я… я со своими мерзавцами болгарскими возился! Горы трупов, грязь, холод, голод, всё на мне! А ты… ты тут сидишь!

— Я не могу быть в походе. — Она сказала это тихо. Но ровно.

— Не можешь! — он шагнул к ней. — Вот, да! Не можешь! Ты вообще ничего не можешь!

Он резко подошёл, шаги его будто отдавались по полу короткими ударами. Рука — твёрдая, жилистая — ухватила её за запястье. Сила сдавила так, что кожа тут же побелела под его пальцами, а сухожилия натянулись, как струны на сломанной скрипке. Костяшки его пальцев вонзались в её кожу, не больно, но неотвратимо — так, что показалось: если дернется, рука может остаться у него в ладони.

Тепло его ладони оказалось чужим, отдавало неволей. От напряжения её пальцы чуть дрогнули, будто протестуя, но Владимир только крепче сжал, заставляя её смотреть ему прямо в глаза.

— Отпусти, больно, — она сказала. Не повышая голоса.

— Больно? — он прижал сильнее. — Это тебе больно? Это?

Он дёрнул резко, будто хотел вытянуть её на свет, — и она не устояла. Бок больно ударился о неровную, чуть отсыревшую стену, отсыревшие доски дрогнули под её тяжестью.

Угол половицы, острый и забытый после последней починки, впился прямо под рёбра, будто железный палец. Сквозь зубы вырвался тихий, злой шип — не крик, а скорее сдавленный стон, больше похожий на сдержанную обиду, чем на слабость.