Чтение онлайн

— А если скажут, что вы тоже обязаны вниз? К князю? — гридень посмотрел на неё, голос его снова подрагивал, но в глазах мелькнула тревога, почти детская.

Кира встретила его взгляд без тени сомнения.

— Тогда пойду, — сказала она. — Но не раньше.

Он развернулся и ушёл быстрыми короткими шагами, стараясь ступать беззвучно, будто даже воздух мог выдать его присутствие.

Кира медленно вернулась в светлицу, захлопнула дверь, оперлась лбом о холодное дерево. Ветки за окном скреблись по ставням, будто повторяя ей, что здесь никто не укроется от перемен.

«Она решилась. Значит, всё дошло до края. И теперь выбор будет у всех». Мысль крутилась в голове, будто затянутая струна.

Снаружи, ближе к сеням, снова закричали. Теперь слова различались отчётливо, прорывались сквозь щели в ставнях:

— …держи её!

— …не вздумай!

— …под суд княжий!

Голоса сливались с глухим топотом, будто вся земля вокруг двора ожила и пошла в наступление.

Кира шагнула к окну, приподняла тяжёлую щель в ставне. Во дворе метались люди с факелами, тени прыгали по стенам и лицам. Кого-то вели сквозь толпу, силуэт тянули за руки, лицо было не разглядеть — огонь ломал черты, превращал их в пляшущие пятна.

За спиной послышался шелест — Братислав поднял голову с подушки, волосы растрепались, глаза полны сна и испуга.

— Мама? — спросил он хриплым, тонким голосом. — Что это?

Кира быстро подошла, села рядом, погладила по спине, как делала в детстве.

— Ничего. Лежи. Спи дальше.

Он сел, протёр глаза кулачком, зевнул и прижался ближе.

— Это громко, — сказал тихо. — Они дерутся?

— Работают, — тихо ответила она, пытаясь придать голосу уверенности. — Всё спокойно, Братислав.

— Но ты сама не спокойная.

Кира крепче сжала его плечо, выдохнула, глядя, как пламя на улице ползёт по бревенчатым стенам, превращая ночь в тревожную зарю.

— Слушай меня внимательно. Сейчас очень важно, Братислав. Ты сидишь здесь, никуда не выходишь. Не выглядываешь в окно, не спрашиваешь ни о чём, понял? — Кира наклонилась, в её голосе появилась твёрдость, которую он редко слышал.

Он кивнул, комкая в руках край одеяла.

— Мама, это из-за меня? Что-то случилось, да?

— Нет, — она тут же покачала головой, не давая ни секунды для сомнений. — Это не про тебя. Но тебе нельзя вмешиваться. Понимаешь?

Он сжал одеяло крепче, подбородок дрожал.

— Это Рогнеда? Я слышал… слуги говорили у дверей…

Кира на миг застыла, пальцы легли ему на плечо, потом она спросила тихо, чтобы не испугать:

— Кто тебе говорил?

— У колодца. Я стоял за бочкой, они думали, что меня нет рядом. Говорили шёпотом, что она хотела убить кого-то, только не знали, кого.

Кира тяжело выдохнула, взгляд стал холодным, сосредоточенным.

— Братислав, ты не повторяешь это никому. Ни одному человеку. Даже мне — если вдруг ещё что услышишь.

— Почему, мама?

— Потому что те, кто говорит лишнее, умирают первыми, — голос был негромким, но отчётливым, не оставляющим сомнений.

Он дёрнулся, прижался к ней ближе, дыхание стало частым.

— Мама, а мы в опасности?

— Всегда, — она не стала лгать, взгляд был прямой. — Но сегодня — особенно.

Он потянулся к ней, уткнулся в бок, волосы спутались у неё на ладони. Кира медленно погладила сына по голове, взгляд всё время держала на окне — за стеклом скакали тени, отблески факелов то и дело вырывались из темноты.

В коридоре послышались шаги — уверенные, тяжёлые, медленные. Они не спешили, не метались, напротив — двигались размеренно, с особой властью, будто шли не первый раз и знали: за ними последнее слово.

Кира напряглась, ладонь её легла на спину сына, словно прикрывая его собой.

— Мама, кто это? — прошептал Братислав, едва слышно, не смея повернуть головы.

Кира подняла ладонь, не давая ему сказать больше, сама мягко встала и подошла к двери. Прижалась ухом к щели, задержала дыхание.

— …княгиню… скажи… пусть ждёт…

— …не сейчас… князь в ярости…

— …Рогнеда связана…

Она выдохнула через нос, прикрыла глаза, на секунду остановилась. Мысль будто проносилась по кругу: «Значит, жива. Значит, ночь только начинается».

Шаги снова растворились в коридоре, голоса удалялись, оставляя за собой только вязкую, настороженную тишину.

Кира вернулась к сыну, села рядом, рукой поправила одеяло.

— Ложись. К стене спиной. Я здесь.

Он, повинуясь, улёгся, свернулся калачиком.

— Мама, а ты боишься?

Она присела на край лавки, взяла его за руку, посмотрела прямо, не моргая.

— Да. Сейчас да, — сказала спокойно. — Но это нам помогает.

— Как помогает?

— Страх делает тебя тише, — она почти улыбнулась уголками губ. — А тихие живут дольше, Братислав.

Он ещё какое-то время смотрел на неё — широко, по-детски — пока наконец не задремал, уткнувшись лбом в стену. Дыхание у него стало ровным, плечи расслабились, ладонь по-прежнему сжимала край одеяла.

Кира осталась на месте, не двигаясь, будто боялась, что малейшее движение разбудит всё, что скрывалось сейчас в темноте. Спина была прямая, руки сцеплены на коленях, пальцы от напряжения побелели. В глазах стояла тревога, взгляд не отрывался от двери, словно та могла распахнуться в любой миг.

Крики снизу не утихали — доносились обрывки ругани, чей-то плач, глухие удары, шорохи. Потом вдруг, как гром, хлопнула створка, кто-то споткнулся и врезался в косяк, раздался злой, рваный голос — за ним короткий, судорожный всхлип. Все эти звуки будто стекались по брёвнам вверх, насыщая комнату чужой тревогой.

Терем жил другой, непонятной жизнью, похожей на рану — свежую, до крови вскрытую, не перевязанную. Всё пространство казалось натянутым, тяжёлым, каждый вздох отзывался в груди.

Кира сидела так же, прямо, ни на миг не ослабляя внимания. Она знала — ночь ещё не кончилась, всё только начинается. И когда рассвет заглянет сюда, никто уже не сможет вернуться в то, что было до этой ночи.

Кира стояла в дверях своей светлицы, будто в узкой щели между двумя мирами: позади, в полутёмной комнате — спящий Братислав, лицо его ещё хранит детское спокойствие; впереди — разорванный, вздыбленный терем, где ночь вспенилась на всех, словно на врагов. Коридор был тускло освещён, от стены к стене бегали пляшущие тени, факелы дрожали в железных держателях, разбрасывая полосы света по неровным полам. Запах дыма, сырости и чего-то обгорелого мешал дышать.