Чтение онлайн

— Ну скажи мне, — медленно, почти шёпотом. — Как ты мне поможешь? Ты, лично, своими руками.

Боярин опустил голову ещё ниже, подбородок уткнулся в грудь.

— Я… не знаю, княже.

— Вот, — Владимир резко вскинул руку, ладонь вспорола воздух. — Никто не знает. Ни один. Но советы всё равно даёте. "Княже, поешь." "Княже, поспите." "Княже, отдохните." Как будто простые слова способны склеить то, что трещит по швам.

Он прошёлся вдоль стола, ссутулившись ещё сильнее, и остановился у миски. Еда уже остыла, по краям засохла корка, запах был тяжёлым, будто отдалённым напоминанием о прошлом празднике.

— Еда… — он ткнул пальцем в миску, и ложка жалобно звякнула о глину. — Вот всё, что вы умеете предложить. Как будто я голодаю.

Бояре переглянулись, кто-то отвёл взгляд, кто-то сжал губы, страх и стыд поползли по залу холодной волной.

Старший сотник, упрямый, с глубокими морщинами, не выдержал, вышел из строя, шагнул ближе, держался прямо, хотя голос был осторожным:

— Княже, мы… о деле хотели спросить. О поисках. Люди теряются: куда отправлять разъезды? На юг? На север? На берег? Или…

Владимир резко повернулся, взгляд его обжигал, голос сорвался:

— Везде! — выкрикнул он, будто громыхнул дверью. — Везде! По тропам, по оврагам, по лесам, по снегу. По воде, если придётся! Пусть ищут. Не останавливаются.

Сотник, не опуская глаз, попытался ещё раз:

— Княже, ищут уже две недели… И…

— И что?! — Владимир шагнул вперёд, на мгновение показалось, что он готов броситься на него. — Ты хочешь сказать — хватит?

— Нет, княже, я…

— Тогда делай, что сказал! — голос его рубил коротко, без жалости, как секира.

Сотник сразу отступил, пятясь, голова опущена, взгляд прикован к полу.

Владимир снова повернулся к залу, и теперь говорил уже не кому-то одному, не боярам, не стражникам — а самому воздуху, стенам, своим теням, что притаились по углам. Лицо его было мрачным, черты заострились, как будто под кожей вспучились нервы, готовые лопнуть от любого слова. Вся тяжесть тронного зала, чужая и своя, легла на его плечи, вдавила в пол — и он стоял посреди этого мёртвого праздника, окружённый едой, людьми, шёпотом и страхом, и в каждом его движении, в каждом слове было столько безысходности и глухой злости, что даже факелы казались тусклее, чем прежде.

— Она должна была быть здесь, — вырвалось у Владимира, и голос его гулко отразился от стен, затерявшись где-то под сводами. Он сжал тронные подлокотники так крепко, что костяшки вновь побелели. — Я поставил людей по всем дорогам. По всем, слышите? Где она? Кто скажет мне?

Молчание легло на зал, вязкое, как горячий воск. Никто не шелохнулся, никто не ответил. Бояре опускали глаза, будто старались стать меньше, раствориться в узорах ковров, в пыли, в собственных страхах.

Владимир опустил голову, провёл рукой по лицу, ладонь заскользила по щеке, сжалась у виска. Ему будто не хватало сил просто стоять, спина согнулась ещё сильнее, словно он держал на плечах не только власть, но и всю чужую немоту, весь глухой холод зимы, что проникал в самые кости.

— Вы все смотрите на меня… — он снова поднял взгляд, голос его хрипел, — будто я болен. Будто сломался.

Опять — тишина, глухая, затаённая, в ней слышалось только треск свечей да редкое постукивание ветра по окну. Никто не решался вздохнуть, боясь потревожить это хрупкое равновесие между отчаянием и надеждой.

Владимир вдруг коротко, болезненно засмеялся — этот смех был больше похож на кашель, грубый, сорванный.

— Да, — сказал он, — наверное, так и есть. Потому что мне теперь разговаривать не с кем… — голос стал слабее, дрожал, но он не позволял себе сбиться.

Вдруг он резко повернулся, вскинув голову к пустоте справа от трона — туда, где иногда тени от огня плясали особенно густо, где, казалось, и могла бы стоять она.

— А ты? — бросил он в пространство. — Ты тоже молчишь? Опять? Всегда молчишь, когда надо говорить. Ну скажи хоть раз — где ты? Где ты?

Бояре испуганно переглянулись. Один, самый суеверный, быстро перекрестился, опасаясь зла — подумал, что князь говорит с духом, с призраком исчезнувшей. В зале стало ещё темнее, воздух сгустился от страха и странного ожидания.

Владимир ударил кулаком по подлокотнику — сухой, острый треск. По залу прошла едва заметная дрожь.

— Ненавижу эту тишину… — глухо выдохнул он, голос почти утонул в пелене дыма. — Она громче крика. Она хуже всего.

Вперед выступил сотник, старый, с потускневшими глазами:

— Княже… может, вам бы в покои? На час… Или…

— Нет, — Владимир опустился обратно на трон, тяжело, с глухим стоном дерева, — я никуда не пойду. Пока не будет вести.

Скрипнул перо, писец несмело поднял голову, дрожащим голосом спросил:

— Какой вести, княже?

Владимир не сразу ответил. Смотрел прямо перед собой — взгляд был стеклянный, острый, будто не видел людей вовсе, а смотрел сквозь них, туда, где должна была быть Кира.

— Что она жива… — глухо проговорил он, — или что мертва… Всё равно. Только скажите. Хватит пустоты.

Он замолчал. Воздух был тяжёлый, мутный, будто простуженный. Никто не двигался. Никто не дышал громко. Дым висел под потолком, тяжёлой пеленой, а на столе остывала еда — хлеб терял мягкость, мясо каменело.

Владимир сидел, не отводя взгляда от одной точки, где, может быть, стояла она — только для него, только в этом свете, только в этом напряжённом ожидании. Он не моргал, боясь, что если закроет глаза хоть на миг, то всё исчезнет окончательно, необратимо.

Лес лежал сырой, пропитанный влагой до последнего сучка, будто дождь не прекращался уже много дней подряд. Даже в разгар дня под ветвями стояла полутьма — зелёная, густая, неохотно пропускающая свет. Влажные, тяжелые листья, оставшиеся с осени, прилипали к сапогам, и всякий шаг отзывался мягким чавканьем грязи под ногами. Воздух был тяжел, насыщен запахом прелых стволов, сырой коры и прошлогодней листвы, которой тлело не один месяц. Казалось, в каждом вдохе есть что-то тягучее, и всё лицо слипалось от сырости, будто по нему скользили тонкие, холодные пальцы.

Два охотника двигались медленно, будто сам лес не хотел отпускать их вперёд: ветви царапали плечи, застревали на ремнях, корни путались под ногами. Старший — сгорбленный, широкий в плечах, с бородой, в которой серебрилась прядь; у него за спиной висел рог, а шаг был привычный, тихий. Второй — молодой, рыжеватый, не мог стоять спокойно: то дергал за ремень, то оборачивался, то подкидывал в руке нож.

— Слушай, тут вчера следы были. Клянусь тебе, — вдруг выдохнул рыжий и остановился, пригнувшись к земле. Его голос дрожал от напряжения. — Вот тут, смотри: копыто… вмятина… видишь? Ещё свежо.