Чтение онлайн

Владимир тяжело опёрся рукой о выпирающий корень, наклонился ещё ближе, навис над её неподвижным лицом, вглядываясь, будто хотел запомнить каждую черту, каждую тень, каждый тонкий штрих, который мог бы вернуть его к жизни.

«Я старик», — пронеслось у него в голове отчётливо, почти с обидной ясностью.

Ему было не больше сорока, по всем бумагам, но это уже ничего не значило. Всё, что оставалось — вот эта рука: вздувшиеся жилы, жёлтые пятна, шрамы, ссадины, тяжёлые суставы, что ноют на сырую погоду, и рядом — её ладонь, гладкая, тонкая, совсем ещё девичья кожа, будто ещё не знает, как болят пальцы по ночам, когда воздух наполняется холодом. Такую кожу обычно щиплют от нечего делать на уроках, а она теперь — в земле, с крошкой мха у ногтей.

— Ты видела меня таким когда-нибудь? — спросил он, сипло, хрипловато, не поднимая глаз. — Чтобы рука дрожала… чтобы я слова не мог подобрать, как мальчишка…

Он усмехнулся сам себе, почти беззвучно, чуть скосив губы. Глупая, невесёлая усмешка.

— Нет, — сказал он ей тихо, — ты же любила хвастаться, будто я «молодой князь», помнишь? За столом всем напоминала… И что теперь?

Он не двигался, даже когда острый камень под коленом прожёг плоть — боль стала как часть его, старая, знакомая.

— Смотри теперь, — прошептал он, с трудом глотая слова. — Это всё, что осталось. Был мальчишка — вот он, гляди, с глазами горячими… А теперь вот это.

Пальцы на её щеке сжались чуть крепче, словно в этой девичьей плоти сохранилась капля тепла, отозвалась тенью на его прикосновение. Его собственная ладонь тут же заныла, суставы будто закричали в ответ.

— Ты… — начал он, но голос сразу предательски дрогнул. — Ты хоть раз, со всей своей правдой… думала, что всё обернётся так? Что ты застрянешь здесь — здесь, где я тебя нашёл, на этом проклятом мху, под этим дубом… а я, не пойми как, доползу вот до такого дня?

Он резко выдохнул, в груди что-то всхлипнуло — воздух прошёл с сипом, больно, как у старика.

— Глупо, да? — сказал он чуть громче. — Спрашивать у мёртвой… всегда глупо.

Он медленно убрал руку от её щеки — так, будто вытаскивал из липкой, вязкой смолы, а не просто поднимал ладонь. Пальцы вдруг показались чужими, длинными, в шрамах — он смотрел на них, как на предмет, которого не знает.

Всю жизнь рука была ему оружием, подспорьем: бить — брался; пить — держал кубок; любить — обнимал; ненавидеть — сжимал горло врага. А сейчас — только чужая тяжесть, и только немота.

— Видишь? — проговорил он почти ровно, снова обращаясь к ней, не к телу — к ней. — Вот она, цена. За то, что остался.

Он поднялся тяжело, как будто вылезал из болота, будто цепи держали за плечи. Выпрямился, смотрел сверху вниз.

Семнадцатилетняя девочка лежала у корней старого дуба, спокойно, будто уснула, собирая грибы и не собираясь больше просыпаться.

А его Кира — та, взрослая, смеющаяся до слёз, ругающаяся, горячая, живая — осталась где-то между этими слоями памяти, потерялась среди картинок. Будто кто-то вырезал её из плёнки, а вместо неё налил густой, молчаливой белой краски.

Сани медленно волочились по бескрайней белой равнине, едва различимой под плотным, рассеянным снегом — тянулись будто не тяжёлое тело под шкурами, а саму тяжесть и безмолвие зимы. Полозья резали наст, жалобно и однообразно скрипя, каждый звук будто врезался в тишину; этот скрип был вязким, протяжным, пронизывающим, словно отголосок усталого вздоха в морозном воздухе. Конь шагал впереди — морда в иномирном парах, резкие облачка с силой вылетали из ноздрей, а уши иногда подёргивались, прислушиваясь к глухому собственному топоту.

Лес давно растворился в серой дали, остался позади, как сон, что перестал греть сердце. Перед санями лежала только дорога — широкая, укатанная чужими полозьями, без единой живой души, будто вся страна вымерла под этим снегом.

Владимир сидел на облучке, сутулый, вдавленный плечами в меховую шинель. Вожжи держал слабо — пальцы побелели от холода, но почти не двигались: конь давно знал путь лучше человека. Воротник грубо тёр шею, снежная крупа просачивалась в сапоги и там таяла ледяной водой, но он не замечал ни боли, ни холода. За его спиной тяжело оседали сани, набитые шкурами, под которыми лежало нечто гораздо страшнее холода — женщина, укрытая так, чтобы ни ветер, ни взгляд не проникали под эти меха.

Владимир выдохнул хрипло, с трудом, будто мороз пробирал прямо в лёгкие, и звук этого выдоха тут же исчез, поглощённый морозом.

— Ну, поехали, что ли. Домой, — глухо бросил он в пустоту.

В ответ лишь полозья отозвались длинным, скребущим скрипом, будто сама равнина отвечала ему, а не живое существо. Владимир смотрел прямо перед собой — глаза в белизну, в беспредельное однообразие зимы.

— Помнишь, как всё начиналось? — произнёс он в воздух, не ожидая ответа и, кажется, не различая, говорит ли он кому-то или самому себе. — Не вот так всё было… Не в санях, а у костра…

Он чуть сильнее дёрнул вожжи — конь отозвался коротким рывком, шаги его стали чуточку решительнее, будто и зверь вспомнил тот давний огонь.

— Я тогда сидел у огня, помнишь? — голос его стал глуше, медленнее, будто проваливался в глубину собственной памяти. — Мне всё равно было, кто там шуршит за кустами. Дружина спорила между собой — кто-то стонал, кто-то хорохорился…

Владимир тихо усмехнулся, сухо, без искры, будто отломился кусок старого льда.

— А ты стояла там, за кустом, думала, как бы улизнуть. Я-то понял это потом, а сначала… да и не мог подумать, что там, за ветками, вся моя жизнь притаилась, в лохмотьях, в страхе, в странном упорстве…

Он покачал головой, вглядываясь в белое марево впереди.

— Нет, — выдохнул он медленно, будто прислушиваясь к собственным словам, — я просто сказал: взять… По привычке.

После этого замолчал. Тишина повисла между ним и заснеженной равниной, длинная, почти непереносимая. Только сердце билось упрямо и глухо, и это биение почему-то казалось особенно явственным. Владимир тихо повторил, едва слышно, будто боялся потревожить чью-то дремоту под шкурами:

— Взять…

Сани неожиданно дрогнули — полозья скользнули в чужую колею, едва заметно вильнув. Конь вздёрнул голову, вздохнул тяжело, но шаг не замедлил.

— Ты тогда, когда тебя вытащили… — Владимир поморщился, вспоминая ту сцену, как если бы всё происходило сейчас, перед глазами. Он видел её взгляд — дерзкий, колючий, в котором не было страха, ни покорности, только немая укоризна. Смотрела она на него не как на княжича, не как на того, кто распоряжается чужими судьбами, а словно на простого мальчишку с палкой в руках, пустого, смешного. Помнил, как она прикусила губу — так, что на ней остался бледный след, — чтобы не соскользнули с языка лишние, обидные слова.