Чтение онлайн

— Точно… — отозвался старший, но в голосе не было уверенности, больше страха. — Не дышит. Пульса нет. Только… тёплая всё равно. Как будто совсем недавно… или и не уходила никуда…

Он снова склонился, всматриваясь в её черты — спокойные, ровные, будто она просто дремлет на мху, как после долгой дороги. Уголки губ чуть приподняты, тонкая, почти неуловимая улыбка застывала на бледных губах.

— И будто улыбается… — прошептал он, сам себе не веря. — Видишь? Чуть-чуть совсем.

— Старший, ну пошли, — рыжий шагнул назад, почти уговаривая. — Пошли отсюда, пока ничего не случилось. Мне не по себе.

— Пошли, — наконец кивнул старший, решившись. В голосе прозвучало облегчение, но и тревога никуда не делась. — Только сначала метку оставим. Пусть потом найдут. И князю скажем сразу. Тут дело непростое… опасное.

— Да ну его, — буркнул рыжий, озираясь по сторонам, будто ждал, что из мрака вот-вот появится кто-то ещё. — Кому она тут понадобилась? Кто её сюда принёс? И зачем?

— Вот именно… — хмуро ответил старший, — зачем.

Они начали медленно отходить, не поворачиваясь к телу спиной, пятясь по вязкой глине, цепляясь взглядом за бледную, чужую фигурку у корней дуба. Рыжий вдруг нахмурился, ткнул пальцем:

— А гриб… зачем ей гриб, а?

Старший задержал взгляд на маленьком сером грибке, всё ещё зажатом в тонкой руке, срез немного подпорчен, но свежий.

— Чтобы мы с тобой не спали спокойно, — проворчал он, глядя мрачно, — чтобы у князя была лишняя причина для головной боли.

— У него и так хватает…

— Молчи, — коротко бросил старший, и рыжий тут же прикусил язык.

Они отступили ещё на несколько шагов, тени вокруг казались плотнее, чем прежде, даже птицы не проронили ни звука. Но оба всё ещё не могли отвести глаз — что-то удерживало, не отпускало, как будто лес сам держал их за шиворот, не разрешая уйти раньше времени.

— Старший… она ведь правда красивая? — хрипло спросил рыжий, в голосе была не столько похоть, сколько древний, детский страх перед тем, что кажется слишком совершенным.

— Вот этого как раз и бойся, дурак, — буркнул мужчина, не сводя настороженного взгляда с тела. — Когда покойник красивый — это самая дурная примета.

Рыжий тяжело сглотнул, выдохнул, будто пытался выдуть из себя липкий страх, а над их головами в ту же секунду чуть скрипнула ветка, и лес стал ещё темнее, ещё ближе, ещё злее.

— Пошли. Пока светло, — выдавил из себя старший, и они развернулись, тяжело шагая прочь от зловещего дуба.

Но ни один не ушёл сразу: сперва один, потом другой замедляли шаг, поворачивали голову через плечо, бросали короткий, настороженный взгляд — не поднялась ли, не открыла ли глаза эта девочка с тихой улыбкой на тонких губах. Она лежала так неподвижно, что казалась и живой, и мёртвой одновременно — словно только ждала подходящего момента, чтобы вдохнуть и встать.

Тишина леса снова сомкнулась за их спинами, и вскоре под сапогами уже слышался только чавкающий, прерывистый топот по вязкой грязи, который глох в мху и листве. Где-то вдали, будто в другом мире, раздался первый за весь день крик ворона, острый, хриплый — и эхо его долго ещё металось между деревьями.

А совсем в другой части леса грязь летела из-под копыт широкой дугой, взбрызгивая дорожную колею. Конь под тяжёлым седоком несся сквозь густой, тяжёлый воздух, в котором смешивался запах мокрой земли, гнили и пота. На шее коня клубилась испарина, мелкие капли скатывались по блестящей шерсти, тёмные пятна проступали под подпругой. Гонец, молодой, с лицом упрямым, ввалившимся от усталости, вжимался в шею лошади, будто надеялся стать с ней единым целым — меньше для ветра, меньше для страха, для глаз, что могли вынырнуть из чащи.

— Давай, давай, родной… — выдохнул он с надрывом, хрипло, почти рыдая, — не стой… ещё чуть-чуть, слышишь? Не подведи, ещё немного…

Голос его срывался, путался со стуком копыт и дрожью в животе. Слова были нужны не столько коню, сколько ему самому — чтобы не сойти с ума от жгучей усталости, не дать телу сдаться прямо в седле.

В голове мелькнула мысль, острая, как укол:

«Если я сейчас остановлюсь — всё. Не смогу больше сдвинуться, не смогу снова тронуться с места…»

Руки крепче вцепились в поводья, ногти вдавились в кожу, ветер рвал ворот плаща, и лес мелькал вокруг единым тёмным пятном. Он знал: его ждут. Ждёт князь, ждут люди, ждет чья-то судьба — а времени нет, нет даже на то, чтобы вдохнуть по-настоящему. Только бы доехать, только бы не опоздать.

Дорога вопила под копытами — тяжёлая, раскисшая, в тени леса не просыхала неделями. Колеи резались в грязи, куски льда торчали, как зубья, срывались под тяжестью коня. Лошадиный бок обдавал жаром, дыхание было тяжёлым, сбивчивым; каждый скачок отзывался в его теле тупой болью. Гонец то и дело срывал взгляд назад, через плечо — никого, только размытые стволы, мшистая тишина, пустота, что гудела за спиной.

Но страх бежал следом, гнал его быстрее хлещущего ветра.

— Чёрт… чёрт… — шептал он, глотая сырой воздух, — как это сказать… как, чтоб не сорваться… чтоб слова не предали…

За очередным поворотом, где канава резала дорогу, стояли двое — мужики, в заляпанных сапогах, рядом телега, нагруженная вязанками хвороста. Один, узловатый, вскинул руку:

— Эй! Осторожнее! Куда так…

— В Киев! — крикнул гонец, не сбавляя ни шага, ни дыхания, — не стойте! Прочь с дороги!

Лошадь на миг завалилась на бок, но выправила ход, в спешке едва не зацепила колесо. Телега вильнула, взвизгнула осью. Мужики шарахнулись в сторону, хлопая друг друга по плечу, провожали глазами стремительный силуэт.

— Ты видел? — хмуро бросил один.

— Видел… — второй сдвинул шапку, косо взглянул в след. — Не к добру, коли так летят…

Гонец их уже не слышал, все звуки таяли в крови, бился только один гул — спеши, не останавливайся, гони.

Он летел дальше, глаза щурились от грязи, под копытами мелькали куски чёрной жижи и мутные пятна тающего снега. В груди теснилось, сердце стучало бешено. На подъёме дорога стала скользкой, лошадь поскользнулась, едва не рухнула боком, гонец ухватил поводья, натянул, чувствуя, как горло сдавливает страх:

— Нет! Нет-нет… держись, не подведи… нам надо… надо…

Голос надорвался, стал хриплым, обрывистым, дыхание сбилось. Губы сухие, в животе холодок. Мысли метались, не давали покоя: «Я должен ему сказать. Сам. Никто не скажет. Как сказать, чтобы не было хуже? Как он посмотрит? Он ведь… он…».

Дорога под конём вспухла, превратилась в вязкую серую кашу, от удара копыт в стороны летели тяжёлые комья. Он почти не видел дороги — только резкие полосы грязи под копытами, только свою усталую руку на поводе, только чёрную гриву перед глазами.