Чтение онлайн

— Мы сегодня утром нашли, княже, — торопливо ответил охотник, запинаясь, будто слова сами выскакивали, боясь задержаться во рту. — До этого никто… мы и не заходили сюда давно, дорога тут забытая…

— Холод был сегодня? — спросил Владимир, будто рассуждая вслух, оторвано, чужим голосом.

— Ночью подмораживало. Днём — нет, тепло стало…

— Птицы, зверьё… — он вдруг сжал пальцы так крепко, что ногти впились в ладонь. — Должны были бы тронуть, если бы…

Договорить не получилось. Мысль оборвалась, как нить, срезанная ножом. Он уставился на её руку, на странно спокойный изгиб пальцев, на рыжую толстую шляпку гриба, всё ещё влажную, будто только что выдернули из земли, и сок стекает по ножке.

— Кто-нибудь трогал это? — спросил он негромко, бросая взгляд через плечо.

— Нет, княже, — покачал головой охотник, словно оправдываясь. — Боялись мы… никто не решился.

— Правильно делали, — спокойно сказал Владимир, и голос его стал тише, мягче, как у человека, который устал спорить.

Он протянул руку к её ладони, осторожно, будто опасаясь разбудить, стал разгибать тонкие, обескровленные пальцы. Они подались неожиданно легко, будто в них ещё жила память о движении, и на миг показалось — вот сейчас они сами сожмутся, вырвут гриб обратно.

— Княже, не надо… — выдохнул кто-то из дружины, слова повисли в сыром воздухе.

— Если боишься гриба, — устало бросил Владимир, не оглядываясь, — зачем тогда меч держишь? Кому он поможет?

Пальцы Киры чуть подрагивали, уступая его усилиям; гриб выскользнул, упал было, но Владимир успел поймать его — почувствовал, как в ладони легла тяжесть.

Шляпка была холодной, влажной, плотной на ощупь, но не размокшей, не гнилой — словно только что кто-то срезал её ножом и передал из руки в руку.

— Свежий, — негромко сказал Владимир, разглядывая гриб. — Только с утра, не раньше.

— Может, она и… сегодня утром… — охотник попытался что-то сказать, но, встретившись с тяжёлым взглядом князя, тут же умолк, опустил глаза. — Я не знаю, — добавил он почти шёпотом.

— Ты ничего не знаешь, — согласился Владимир. — И я тоже ничего не знаю.

Он снова посмотрел на свою ладонь: гриб лежал в ней, тяжёлый, влажный, словно живая плоть. А рука — как чужая, дрожащая, с неровными суставами, с мелкими морщинками, с кожей, потемневшей от солнца и времени. Суставы выглядели толще, чем прежде, неловкие, будто деревянные.

Тридцать.

Она — семнадцать.

За спиной, едва различимо, скрипнула кожа доспеха. Старший дружинник, тот самый, кто не раз бывал рядом под Новгородом, осторожно шагнул вперёд:

— Княже… Может, её надо в город… по-людски, как положено…

— По-людски? — усмехнулся Владимир коротко, без тени веселья, в уголках рта дрогнула тень. — А мы сами кто теперь, по-твоему?

— Я не то хотел сказать…

— Я знаю, что ты хотел, — перебил он, выдыхая тяжело. — Молчите. Её пока никто не понесёт. Слышите? Никто.

Он осторожно наклонился, вложил гриб обратно в её ладонь, словно это был самый драгоценный, единственно настоящий предмет во всей этой влажной, пропитанной смертью поляне. Сверху накрыл её пальцы своими, грубыми, замершими, будто желая согреть их, передать тепло сквозь толщу времени.

И снова вспыхнуло, ударило в сознание: два разных дерева — старое и молодое, срезанные поперёк и приложенные друг к другу, и ни один мастер не сможет их соединить, не оставив шва.

— Княже… — раздался сзади тихий, почти детский голос. Молодой дружинник, тот самый, что недавно спрашивал, не выдержал и всё же подошёл ближе, робко, на цыпочках. — Скажи… это доброе или злое? Вот то, что её нашли?

— Что?

— Ну, то, что она… нашлась. Это доброе или злое?

Владимир не сразу ответил, долго смотрел на девушку, будто надеялся увидеть ответ на её лице, в застывших ресницах, в изгибе рта.

— Ты же молился… — неуверенно продолжил парень. — Мы все молились. Чтобы был знак.

— Это не знак, — тихо сказал Владимир, слова падали тяжело, как капли дождя. — Это счёт.

— Какой счёт? — тихо, чуть слышно, спросил дружинник, не понимая.

— Нам выставили, — криво, устало усмехнулся Владимир. — За всё.

Парень не понял, но кивнул, как кивают, когда боятся спросить лишнего, когда страшно не согласиться.

— Княже, может, её хотя бы накрыть? — нерешительно предложил кто-то из дружинников, голос у него дрогнул, будто ему и самому было страшно от своей инициативы. — Хоть тряпкой, плащом…

— Попробуй только, — выдохнул Владимир, тихо, но с такой холодной уверенностью, что в словах зазвенела угроза, жёсткая, простая, как лезвие. — Я тебе руки оторву.

Тишина снова сгустилась над поляной, как вязкая дымка, нависла под ветвями, и казалось, даже воздух стал тяжелее.

Он медленно склонился ниже, плечи сгорбились, дыхание стало чаще, и теперь он почти лёг рядом с нею, их лица разделяли лишь несколько дюймов. Далёкий крик птицы в лесу показался диким и чужим.

— Где ты была? — выдохнул он ей в лицо, слова сливались с дыханием, тонули в мху, — где пропадала все эти годы?

Он ждал — и не ждал — ответа. Лес ответил только ветром, что прошелестел в верхушках, и криком невидимой птицы, такой одинокой среди сырых ветвей.

— Ты ушла тогда, в воде… — бормотал он, не обращаясь ни к кому, сам с собой, но голос его дрожал, — тебе было тридцать, ты смотрела на меня так близко, прямо в лицо, и говорила — «я свободная… ты меня не держишь…». И всё было так просто, так… будто больше ничего не будет.

Он зажмурил глаза, в висках забилось тяжёлое, будто под кожей прокатилась горячая волна. Он хотел бы — хотел бы крикнуть, разбить эту тишину, но мог только шептать, как будто боялся разбудить её.

— А теперь смотри, что получилось… Видишь?

Он снова коснулся её щеки пальцами, задержался на мгновение, будто проверяя — жива или нет.

— Не видишь, да? — с хрипотцой выдохнул он, будто пытаясь улыбнуться, но губы не слушались. — Конечно… может, тебе и лучше.

За спиной шевельнулись — кто-то не выдержал, прошептал неуверенно:

— Княже, может, достаточно уже…

— Ты уйди, — не оборачиваясь, бросил Владимир, голос был низкий, резкий, окончательный. — Все уйдите. На поляну за дубами. Чтоб никого тут.

— Но… — попытался было возразить кто-то.

— Никого, — повторил он, и слово это прозвучало так твёрдо, что даже птицы, кажется, стихли, будто испугались.

Дружина переглянулась, один за другим стали отходить, кто-то пятился боком, стараясь не поворачиваться к поляне спиной, кто-то торопливо перескакивал через корни, спотыкался, цеплялся за ветви. Вскоре у дуба остался только он. И она.