Чтение онлайн

Ты поступь напиши ес...

Не позабудь приятность в нраве

И кроткий глас ее речей;

Во всей изобрази ты славе

Владычицу души моей.

Дворянин Державин воспевал "Фелицу", а другой дворянин -Радищев -- эту же "Фелицу" подвергал строжайшему суду -- суду гражданскому... Княгиня Дашкова внимательно следила за тем, какие книги продаются в академической лавке. "Однажды, -писала она, -- в русской Академии явился памфлет, где я была выставлена как доказательство, что у нас есть писатели, но они плохо знают свой родной язык; этот памфлет был написан Радищевым". Автор, возмутивший честолюбие княгини, служил в подчинении ее брата, графа Александра Воронцова, который Радищева ценил высоко.

Дашкова поспешила увидеть брата:

– - На што тут панегирик Ушакову, который в Лейпциге с автором школярствовал? В сочинении этом нет ни слова, ни идеи, за исключением намеков, которые могут быть опасны...

Воронцов, прочтя "Житие Ушакова", сказал сестре:

– - Не следует тебе строго осуждать Радищева! Книгу ни в чем дурном нельзя упрекнуть, кроме одного: автор слишком уж превознес своего героя, который ничего путного в жизни не сделал, ничего умного не сказал.

Ответ Дашковой был таков:

"Если человек жил только для того, чтоб есть, пить и спать, он мог найти себе панегириста только в писателе, готовом сочинять все, очертя голову; и эта авторская мания, вероятно, ео временем подстрекнет вашего любимца написать что-нибудь очень предосудительное".

Граф Воронцов на эти слова сказал сестре:

– - Набата к революции в России я не жду.

– - Так услышь набат из Франции...

Радищев обратился к обер-полицмейстеру столицы Никите Рылееву за разрешением напечатать свою новую книгу. Рылеев публикацию ее разрешил. Радищев приобрел печатный станок, на Грязной улице устроил свою типографию. Поверх станка он выложил новую книгу -- "Путешествие из Петербурга в Москву".

Александр Николаевич был горд:

– - Мрачная твердь позыбнется, а вольность воссияет...

Никита Иванович Рылеев, столичный обер-полицмейстер, был дурак очевидный. "Объявить домовладельцам с подпискою, -указывал он, -- чтобы они заблаговременно, именно за три дни, извещали полицию -- у кого в доме имеет быть пожар". В книге Радищева, которую он разрешил печатать, Рылеев ничего не понял, а скорее всего, даже не прочел се. Нс вник, наверное, и в эпиграф из "Тслемахиды", от которого мороз по коже дерет: "Чудище обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй..."

Екатерина еще не вполне ощутила угрозу французской революции, на всякий случай предупредив Рылеева:

– - Ты, Никита Иваныч, не проморгай. Помни, что завелась во Франции шайка, жакобинцами прозываемая. Если где что заподозришь, пресекай немедля, таких жакобинцев улавливая.

– - А как узнать этих жа... жа?
– - вопросил Рылеев.

– - У себя дома они колпаки красные носят.

Всякий бы понял: "у себя дома", -- значит, во Франции. Но Рылеев понимал все иначе. Вышел он на площадь Адмиралтейскую, глядь -- а там в доме, на первом этаже, окно растворено, сидит человек в домашнем колпаке из красной фланели и, негодник такой, еще и кофе пьет. Рылеев мгновенно его арестовал, вернулся во дворец, преисполненный радости:

– - Нашел! У меня глаз острый. Сразу и нашел...

Выяснилось, что первый этаж в доме князей Лобановых-Ростовских снимал одинокий старик, отставной генерал от фортификации, француз происхождением. Екатерина дурака своего разбранила, а француз, живший на пенсию в 2000 рублей, теперь за "невинное претерпение" стал получать из казны 4000 рублей.

"Фелица" чуть палкой не излупила Цербера своего:

– - Из-за тебя, олуха, две тыщи рублсв -- коту под хвост! Усерден ты, Никита Иваныч, да не по разуму... Кстати, проследил ли ты, куда Дмитриев-Мамонов на карете катается?

Доклад был ужасен. Во время выездов и прогулок фаворита по набережной примечено: "...у Александра Матвеевича происходит с кнж. Щербатовой сердечное махание". А тарелки с фруктами, которые Екатерина посылала в комнаты фаворита, стали находить -- уже пустыми -- в покоях той же фрейлины Щербатовой.

– - Она еще и мои апельсины ест!
– - возмутилась Екатерина.

Походкой величавой павы, хрустя одеждами, все замечая и запоминая, Фелица обходила свои обширные апартаменты. Резиденция ее обрела византийскую пышность, церемониальной послушности придворных штатов могли бы позавидовать даже кардиналы римского папы. А гудоновский Вольтер в мраморе ехидно взирал на свою "ученицу" с высоты "вольтеровского" кресла, окруженный классическими антиками. Екатерина однажды, постучав по мрамору тростью, вскользь заметила Безбородко:

– - Я нашла ему место -- он неплохо у меня устроился.

Безбородко, глядя на Вольтера, думал об ином:

– - Если б не эта старая болтливая обезьяна, может, и не было бы нынешних возмущений во Франции.

– - Нет, -- ответила Екатерина, прежде подумав.
– - Вольтер никакого фанатизма никогда не терпел, а у всех парижан своя философия: рабочий имеет в день пятнадцать су, но буханка хлеба в четыре фунта стоит тоже пятнадцать су... Этой несчастной арифметики вполне достаточно, чтобы народ взбесился!

Потемкин оставил Петербург как раз в те дни, когда в Париже решалась судьба королевской Франции. Созыв нотаблей и Генеральные Штаты не образумили Екатерину. "Я не боялась старой Франции с ее могуществом, не испугаюсь и новой с ее нелепостями", -- писала она.

Сегюр в разговоре с императрицей проявил легкомыслие, заявив, что все идет к лучшему.

– - Сегюр уже поглупел, -- говорила Екатерина графу Строганову.
– - Я велю запросить своего посла Симолина, кто из русских болтается в Париже без дела, и пусть все они возвращаются домой... Кстати, Саня, а где твой сын Попо?

– - Он тоже в Париже.

– - Укажи ему волей отцовской вернуться в Россию...

Наконец в Петербург примчался грязный и небритый секретарь Павлов, посланный курьером от посла Симолина. Павлов сообщил, что народ взял Бастилию, в числе штурмовавших ее были и русские -- художник Иван Ерменев, два князя Голицына и молодой Попо Строганов, адъютант Потемкина, в красном фригийском колпаке. На стол перед Безбородко курьер выкладывал из сумки плотные, увесистые пачки революционных брошюр.

– - Забирай все, и пойдем к императрице.

– - Немыт. С дороги. Голодный. Боюсь.

– - Ступай смелее. Не съест она тебя...

Екатерина вскрывала депеши Симолина: "Революция во Франции свершилась, королевская власть уничтожена... Было бы заблуждением рассчитывать теперь на союз с Версалем... Вчера цена хлеба весом в четыре фунта снизилась на одно су".

– - Из-за одного-то су стоило ломать Бастилию?
– - сказала Екатерина.
– - А каково ваше мнение, господин Павлов?