Чтение онлайн

– - Но чтобы не позже шести дней вернулись к Бырладу. Поймите, я разрешаю вам то, чего не разрешил бы вам Потемкин...

Потемкин и Репнин имели очень много власти, зато ответственность за исход кампании свалили на одного Суворова. Был жаркий день, когда прискакал курьер от принца Кобургского, молившего о помощи: оттоманский корпус в 40 тысяч валил прямо на его корволант. Суворов объявил марш:

– - На Фокшаны! Наступление. Ярость. Ужас. Слово "ретирада" из лексикона исключается... Христос с нами!

Начался суворовский марш: 60 верст за 28 часов. Кобургский примчался на встречу с Суворовым.

– - Скажите ему, что я пьян, -- отвечал тот из палатки.

Кобургский пожелал видеть его вторично.

– - Скажите, что я молюсь Богу.

Принц не погнушался снова явиться к нему.

– - Скажите, что я снова напился и теперь сплю...

Союзников было в четыре раза меньше, нежели турок, и начинать битву австрийцы боялись. Однако Суворов не принял от них никаких возражений; он послал курьера.

– - Ваше высочество, -- доложил тот принцу, -- если ваши войска не выступят, наши семь тысяч бой все равно примут.

– - Передайте его высокопревосходительству, что, ценя таланты его, подчиняюсь дирекции суворовской... Езжайте!

Ночь прошла в движении, для турок незаметном. Говорили шепотом, на речных бродах переправлялись без шума. Конница в 15 тысяч сабель ожидала их перед лесом Фокшанским. Пять часов бились здесь насмерть, но атаки отразили и стали огибать лес: Суворов слева, Кобургский справа. Затем Суворов шагнул в гущу леса, повел войска за собой, показывая, как надо продираться через колючий кустарник. Зато, когда вышли из зарослей, все турецкие пушки были обращены не к лесу, а в другую сторону: успех! Союзники двигались в плотных каре, следом за ними пушки громили турецкую артиллерию.

– - Огнем, огнем их!
– - подбадривал канониров Суворов, потом велел ударить в штыки: турки побежали.
– - Кавалерия, -- указал Суворов, -- бери их в шашки... руби, гони!

Теперь только успевай собирать трофеи: обозы, верблюдов, амуницию, фуры с ядрами, аптеки, быков, знамена и халаты.

Суворов средь офицеров отыскал Швейцера.

– - Кстати, и о газетах!
– - сказал он ему.
– - В газетах пишут, что цесарские солдаты от турок неизменно бегают. А сегодня при Фокшанах они заставили турок бегать...

Обычай войны требовал дележа добычи. На гнедой кобыле, издали сняв шляпу, к Суворову подъехал принц Кобургский:

– - Надеюсь, что эта процедура не омрачит праздника! Что вы хотите от меня? Бунчуки? Верблюдов? Или пушек?

– - Все поровну, а провиант оттоманский отдаю вам целиком, благо мне поспешать в Бырлад надобно...

Заметив, что Суворов слегка припадает на ногу, принц Иосия Кобургский заботливо осведомился -- не ранен ли он?

– - Бог миловал на сей раз. А то, что хромаю, так это по дурости: на иголку швейную наступил пяткой. Оттого-то турки, мою хромоту приметя, и прозвали меня "Топал-пашою".

Пока солдаты делили трофеи, пока они там бегали по валашским деревням в поисках вина, принц Кобургский, добрый малый, устроил в своем шатре союзный обед.

– - В первый раз, -- сказал он Суворову, -- вы были пьяны, во второй молились, а в третий спали... Скажите, генерал, отчего не пожелали вы беседы со мной до битвы?

Суворов охотно выпил и съел свежий огурчик.

– - А к чему лишние разговоры? Уверен, что ваше высочество с моими планами не согласились бы. На споры мы потратили бы весь день. Остались бы при этом друг другом недовольны. И конечно, я бы вам уступил: вы -- тактик. Тактики я не знаю, да вот беда -тактика меня хорошо знает!

Николай Васильевич Репнин послал принцу Кобургскому очень горячее поздравление с победой, за что и получил нагоняй от светлейшего: "Вы некоторым образом весь успех ему отдаете. Разве так было? И без того цесарцы довольно горды".

А сам похаживал, довольный, говоря Попову:

– - Пишет мне Суворов реляции свои на таких мизерных бумажках, что и курицс не подтереться... Или бумаги на слова жалеет? Как же мне матушке-государыне о Фокшанах докладывать, ежели из его "синаксари и" одно мне ясно: победил!

Сейчас он жил только войной, и Василий Степанович Попов счел нужным намекнуть, что влияние Платона Зубова при дворе делается уже опасным. Светлейший беззаботно ответил, что все эти Зубовы (а сколько их там?) для него -- даже не гады подколодные, а хуже червей поганых:

– - Что они сделают, ползая под могучим дубом?

Сытое лицо Попова вдруг исказила гримаса.

– - Не заблуждайтесь, ваша светлость, -- сказал он.
– - Для дуба не змеи, а черви опасны, способные подточить самые могучие корни... Ведь у Платона Зубова еще три брата: Николай, Дмитрий и Валериан, жадные до власти и удовольствий.

При ставке Потемкина работала типография, регулярно выпуская "Вестник Молдавии", цензуре неподвластный, и каждую неделю этот листок оповещал армию о том, каково здоровье светлейшего, какие дамы навестили его и какие собираются навестить. Заодно листок сообщал правду о революции во Франции, а сам Потемкин при слове "Франция" махал рукой -- безнадежно:

– - Из альянсов европейских сия держава выключилась...

Он навестил верфи Николаева, заехал в Тавриду проследить за охраною побережья, из Херсона готовил морскую экспедицию для овладения турецкой крепостью Гаджибей.

Де Рибасу он заявил со всей прямотой:

– - Больно вы все до наград охочи, а дела-то от вас не видать. Коли не возьмешь Гаджибея, я тебя...

– - Перед Гаджибеем флот султана дрейфует!

– - А ты ночью, ночью... когда все спят. Или забыл, как в Испании апельсины из чужих садов воруют?

Гаджибей моряки и запорожцы брали штурмом. Начали с вечера, поутру все было кончено: над воротами крепости взвился русский флаг. Заодно побрали и деревню татарскую (будущую Молдаванку). Никто в России слыхом не слыхал о Гаджибее, и потому взятие его прошло незаметно для публики, будто в темноте комара раздавили.

Но Потемкин уже предвидел будущее большого города:

– - Гаджибей татарский бывал Одиссосом в мужском роде. Так пусть появится в роде женском-Одесса! А название с древнеэллинского языка приохотит к нему греков ради торговли прибыльной. Хорошо бы сразу там и строиться.

– - Война. Денег нет, -- намекнул Мордвинов.

– - У нас всегда война и всегда денег нет. Однако мы еще не пропали ни разу и, даст бог, не пропадем далее...

Он был доволен, что в Гаджибее резни никакой не было, никого не грабили, а взяв крепость, праздновали в единственной городской кофейне, которую содержал грек Аспориди -- чуть ли не первый житель этого города. Потемкин распорядился, чтобы в ГаджибейОдессу сразу посылали отставных матросов и тех, которые увечья получили или семьями отягощены: