Чтение онлайн

– - Сам знаю: война грядет. Страшная!
– - сказал Румянцев.
– Князь Василий Долгорукий -- Крымский, Алехан Орлов -Чесменский, я, славу Богу, Задунайский стал, вакантно место -Забйлканского... Эту титлу недостижимую тебе и желаю!

– - И без того расцвел, аки жезл Ааронов...

Вскоре пришло письмо из столицы от фельдмаршала князя Голицына, допрашивавшего Тараканову. "Из ея слов и поступков, -- прочел в депеше Потемкин, -- видно, что это страстная, горячая натура, одаренная быстрым умом, она имеет много сведений".

– - Сущая злодейка!
– - сказала Екатерина.
– - Но я уже согласна отпустить ее на все четыре стороны, если она откроет свое подлинное имя и честно признает -- кто она.

Тараканова писала Екатерине, умоляя о личном свидании и чтобы убрали из камеры офицера с солдатом, кои при ней безотлучно находятся, а она ведь женщина, и ей очень стыдно. Екатерина отвечала -- через Голицына: "Объявите развратнице, что я никогда не приму ее, ибо мне известны ее безнравственные и преступные замыслы..."

Она просила Потемкина поспешить с делами запорожскими, боялась новых возмущений народа.

– - Один лишь Яик с Пугачевым, -- говорила Екатерина, -- чего нам стоил, а по окраинам еще сколько развелось войск: донское, волжское, гребенское, терское... Вся голытьба российская свободы да безделья в казачестве алчет! Петра Калнышевского, атамана Запорожского, я в Соловки сошлю...

Грицко Нечеса не забыл гостевания в запорожском стане, когда ходил там, небритый и лохматый, пил горилку по куреням, заедая ее вкусной саламатой. И виделись звезды украинские, белые хутора под лунным сиянием, снова, казалось, чуял он поступь лошадей в теплой духоте ночи. Сам был волен: "Пугу-пугу -- едет казак с Лугу!"

Польское панство уж на что люто ненавидело запорожцев, но и то признавало: "Турция веками пасть разевала на Киевщину, Волынь да Подолию... где вы, москали, были? Одни лишь запорожцы храбро клали руку в эту пасть, выламывая зубы и султанам и ханам крымским..." Вольность казачья в поговорку вошла, а бунты казачьи вошли в историю. Москва, потом Петербург всегда учитывали опасность, какую несла эта вольность, паче того, казака в голом-то поле голыми руками не словишь... Кучук-Кайнарджийский мир закрепил новые границы, уже на берегах черноморских, и Сечь Запорожская, оказавшись внутри Украины, прежнее значение форпоста потеряла.

Румянцев грубо, но справедливо доказывал:

– - Волдырь посередь Украины! Живут в Сечи своей, все в холостом состоянии, в брачное же силком не затащишь. А когда список поименный у них требуешь, они огрызаются: мол, сколько их -- не упомнят, а считать по головам -- не бараны же...

Потемкин вникал в запорожские неустройства с опаскою. Тронь их -- так куда они побегут? Не к султану ль турецкому, не в мамелюки ль?

Но Румянцев тоже был прав: внутри спаянного государства, в котором украинцы и русские все крепче сживались в единую братскую семью, разлагалось автономное устройство, дикое, неуправляемое. Потемкин говорил Екатерине, что не желает проливать кровь запорожскую, сам в Сечи живал:

– - И нужды казачьи мне ведомы. А что делать?

– - Вот и делай как знаешь... Но-истреби!

Разгромить Сечь удалось без крови и выстрелов. Многие запорожцы рыбу ловили, гостили на хуторах "гнездюков" (женатых казаков), пушкари дремали в тени лафетов. Запорожцев попросту разогнали, как сброд, а все реликвии их (бунчуки там, булавы гетманские и прочее) свалили на возы и увезли. Горланили, конечно, чубатые много. Но куреня их сгорели, укрепления их рассыпались -- куда денешься? Сообща решили слать депутатов.

Екатерина дала запорожцам последнюю аудиенцию, повелев им жениться, на что чубатые отвечали ей честно: "Женатый чоловик для нас -- хуже пса бродячего!" Кошевые да куренные получили от нее чины офицерские. А другие ушли -- пропадать в степях да разбойничать. Но много казаков покинуло родину: они перешли за Дунай, били челом султану турецкому. Там, за Дунаем, и возникла новая Сечь -- Сечь Задунайская.

– - Нажили мы себе мамелюков, -- ворчал Потемкин.
– - Ну да пусть потешатся, все равно внуками из-за Дуная вернутся...

Петр Калнышевский, последний атаман Сечи, был навеки заточен в монастырь Соловецкий, где и скончался в возрасте 112 лет. Могила последнего запорожца ныне охраняется государством. Но была еще одна могила тех времен, которую неслышно затоптало безжалостное время. Ровно через полвека декабристы, заточенные в Петропавловской крепости, с трудом разберут на стене каземата выцарапанное обращение к милости Божией: "О Due..." -- и все!

Допрос самозванки Голицын вел по-французски, а листы допросные женщина подписывала именем "Елизавета", что особенно бесило императрицу. Уже поднаторевшая в политических процессах, Екатерина с пристрастием руководила из Москвы следствием, указывая в Петербург -- Голицыну, как создавать "ловушки" из слов, дабы принудить самозванку к раскаянию... Борьба была слишком неравной: противу беззащитной больной женщины, запутавшейся в своих фантазиях, воедино сплотились "герой Хотина", слезам не верящий, и житейски опытная императрица, верящая только фактам. Только фактам! О монолиты стен Алексеевского равелина безжалостно разбивались хрупкие иллюзии и сказочные вымыслы, в тишине казематов угасали молитвы и жалобы. На защиту самозванки храбро выступил один лишь консилярий -- Михаил Даманский.

– - Я страстно люблю эту женщину, которую стоит и пожалеть, -- говорил он князю Голицыну.
– - Я согласен вывести ее отсюда в одной рубашке и на руках пронести через всю Европу.

Голицын злым человеком никогда не был:

– - Я отпущу вас... без нее.

– - Без нее лучше пусть я здесь и умру.

– - Вы были ее любовником?

– - Никогда. Я только любил.

– - Скажите -- кто она такая?

– - Если об этом не знает она сама, могу ли знать я?..

Следствие зашло в тупик. Тараканова убеждала фельдмаршала, что в голове у нее давно сложился забавный проект торговли с Персией, что князь Лимбург мечтает о продаже сыра в Россию: и сейчас ждет ее как муж, а к дому Романовых она, упаси бог, себя причислять и не думала:

– - Подобная ересь могла возникнуть только в голове Радзивилла, вечно пьяного враля и хвастунишки...

Все писанное своей рукой, все манифесты и завещание Елизаветы самозванка объявила копиями с чужих бумаг, которые ей кто-то прислал. Она кашляла кровью. Голицын перевел узницу из равелина в помещение коменданта крепости. В самый неожиданный момент князь Голицын вдруг заговорил с нею на польском языке. Увы, она едва его понимала.

– - Хорошо, -- сдался Александр Михайлович, -- тогда вот вам бумага. Своей рукой начертайте любую фразу на персидском, ибо не знать вы не можете, благо вы там долго жили; в Персии, по вашим же словам, осталось и ваше великое состояние.

Тараканова легко начертала странные кабалистические знаки. Голицын велел отнести написанное в Академию наук; ответ ориенталистов пришел незамедлительно:

– - Ни в персидском, ни в арабском, ни в каких других языках подобных фигураций не существует...

– - Ваши ученые просто невежды, -- сказала самозванка.

Коменданту крепости Голицын жаловался:

– - Штурмовать Хотин, в крови по колено, куда как легше было, нежели дело сие волочь на себе...

И уж совсем стало невмоготу старому воину, когда врач выяснил, что Тараканова должна стать матерью: