Чтение онлайн

Даманский беседовал с Таракановой по-итальянски: через дверь было слышно, как она плачет, упрекая его в чем-то, потом громко вскрикнула -- и Даманский выскочил из камеры:

– - Она утверждает, что сказала вам правду.

– - Так кто же она такая?
– - рассвирепел Голицын.

– - Дочь покойной Елизаветы и Разумовского...

Тараканова просила священника православного, но со знанием немецкого языка. Такого ей представили. Перед ним она каялась во многих грехах и любострастии, но своего подлинного имени так и не открыла. А в декабре умерла. Самозванка покоилась на плоской доске, еще не убранная к погребению, с широко открытыми глазами. Растопырив два пальца, князь Голицын аккуратно закрыл их... Бездонное, как океан, великое молчание истории -- о, как оно тягостно для потомков!

В декабре двор-длиннейшими караванами-покинул Москву, устремившись в столицу. До нового, 1776 года оставались считанные дни. Морозище лютовал страшный. Лошади закуржавились от обильного инея. Дорога занимала пять дней и десять часов. От старой столицы до новой было 735 верст, аккуратные дощечки с номерами отмечали каждую версту... В конце поезда скромно катились Безбородко и Завадовский, а пьяный кучер из хохлов часто задевал боками возка верстовые столбы...

– - Понатыкали столбив, що и нэ проихать чоловику...

8. КОМЕДИЯ БОМАРШЕ

В карете императрицы Потемкин сам топил печку.

– - Все время загадки!
– - жаловался он, обкладывая берестой поленья.
– - Дашь человеку мало прав -- считаться с таким не будут, дашь много воли -- распояшется, мерзавец, и других под себя подомнет. До чего трудна эта наука!

Екатерина, грея руки в муфте, сидела в уголке кареты, поджав под себя зябнущие ноги. Она сказала, что империя двигается не столько людьми, с нею, императрицей, согласными, сколько умными врагами ее царствования. И даже назвала их поименно: граф Румянцев-Задунайский, братья Панины, князь Репнин. Главное в управлении государством -- не отвергать дельных врагов, а, напротив, приближать к себе, делая их тем самым безопасными, чтобы затем использовать в своих целях все их качества, включая и порочные.

– - Но помни, что имеешь дело с живыми людьми, а люди -- не бумага, которую и скомкать можно. Человека же, если скомкаешь, никаким утюгом не разгладишь...

Отношение ее к людям было чисто утилитарным: встречая нового человека, она пыталась выяснить, на что он годен и каковы его пристрастия. Всех изученных ею людей императрица держала в запасе, как хранят оружие в арсенале, чтобы в нужный момент извлечь -- к действию. Кандидатов на важные посты Екатерина экзаменовала до трех раз. Если в первой аудиенции он казался глупым, назначала вторую: "Ведь он мог смутиться, а в смущении человек робок". Второе свидание тоже не было решающим -- до третьего: "Может, я сама виновата, вовлекая его в беседы, ему не свойственные, и потому вдругорядь стану с ним поразвязнее..."

Пламя охватило дрова, в трубе кареты загудело.

– - А зачем взяла ты у Румянцева этих ослов -- Безбородко да Завадовского? Ведь их ублажать да кормить надобно.

– - Ослов всегда кормят, -- отвечала Екатерина.
– - Если их не кормить, кто же тогда повезет наши тяжести?

Безбородко и Завадовский появились на Москве, состоя в походном штате Румянцева, который соперников в делах воинских не терпел. И сковырнуть Потемкина фельдмаршалу явно желалось. А тут -- кстати!
– - Екатерина нажаловалась, что бумаг у нее скопилось выше головы, а секретари -- лодыри.

– - Твои реляции-то кто писал для меня?

Румянцев назвал искусника Безбородко, императрица велела явить его. Но, помятуя о завидном могуществе Потемкина, фельдмаршал сказал Завадовскому, чтобы тоже представился.

– - А мне-то зачем? Да и боюсь я, -- струсил тот.

– - А вот как дам по шее... не бойсь!

Появление Безбородко не обрадовало Екатерину: чурбан неотесанный, шлепогубый, коротконогий, глазки свинячьи. Зато мужественная красота Завадовского ей приглянулась. Близ этого чернобрового красавца Безбородко казался женщине ненужным и даже глуповатым. Из вежливости она его спросила:

– - Французским достаточно владеете?

– - Не удосужился. Едино латынь постиг.

– - Вряд ли вы мне сгодитесь, -- поморщилась Екатерина.

Чтобы избавиться от урода, она строго сказала, что возьмет его в кабинет-секретари при условии, если через год он будет владеть французским, как природный парижанин:

– - Дабы времени зря не терять, покопайтесь пока в делах иностранных, разберите в моих шкафах книги, я вас у принятия челобитен попридержу... А там видно будет!

По приезде в столицу Завадовский получил от императрицы перстень с ее монограммой, а Безбородко, словно крот, перерывал архивы, принимал челобитные, штудировал дипломатические акты. На масленицу Екатерина созвала к блинам всех дежурных при дворе. Велела и кабинет-секретарей позвать. Камер-лакей доложил, что в канцелярии пусто, как на кладбище:

– - Только какой-то Безбородко торчит.

– - Ну что ж. Зови хоть его... торчащего там!

За блинами возникла речь об одном старинном законе: все путались, плохо в нем извещенные, и тогда Безбородко с конца стола прочел его наизусть, Екатерина, не доверяя такой памяти, велела принести том законов, а Безбородко подсказал:

– - Это на странице двести семнадцатой, снизу!

Все точно. Теперь Екатерина иначе взглянула на эту образину, полюбопытствовала об успехах во французском. Безбородко ответил ей:

– - Я решил, что латыни и французского маловато. Заодно уж итальянский с немецким изучаю. Скоро буду знать.

– - Отчего у вас прозвание столь смешное?

– - Не смешное, ваше величество, а страшное. Предку моему Демьяну татары крымские в злой сече на саблях отсекли подбородок, оттого потомки и стали писаться Безбородками...

Работать с Екатериной было легко. Она быстро схватывала суть чужой мысли, придиралась лишь к точности выражений письменных, но в разговоре с нею можно было не стесняться. Часто она прерывала собеседника на середине фразы:

– - Довольно! Я уже поняла вас...

От глаз Потемкина не укрылось женское внимание императрицы к Завадовскому. Но спросил он его -- с небрежностью:

– - Откуда у тебя перстень с шифром матушки?

– - Матушка и одарила.

– - Беря у матушки, ты бы спросил у батюшки...

Фаворит возлежал на софе, над ним висела картина его любимого художника Жана Греза. Английский посол уже извещал короля Георга III: "Некая личность, рекомендованная Румянцевым, имеет, кажется, надежду овладеть полным доверием русской императрицы". Но вскоре посол поправил сам себя: "Однако влияние Потемкина ныне сильнее, чем когда-либо..." 27 января Корберон депешировал во Францию, что Потемкин получил Кричевское воеводство в Белоруссии с 16 тысячами душ, "каждая из которых может приносить ему по пять рублей в год. Но здесь уже поговаривают, что такая милость -- признак близкой опалы". Теперь очень многое в фаворе Потемкина зависело от реакции европейских дворов. Мария-Терезия первой догадалась признать (уже в европейских масштабах!) большую роль Потемкина в русской жизни, и вскоре он получил из Вены богатый диплом на титул "Светлейшего князя Священной Римской империи".

Его сиятельство превратился в его светлость!

Светлейший, обставленный бутылками с квасом и щами, валялся на диване, когда Екатерина поздравила его с чином поручика кавалергардов.

– - Катя, а ведь ты забыла стихи, что в молодости писал я тебе. Помнишь, сравнивал в них себя с червем ничтожным, который, влюбившись в сверкающую звезду, из земли по ночам выползает. Теперь плачу: верить ли мне в любовь твою?

– - Верь. Ты моя последняя женская радость...

Она подарила ему Аничков дворец. Вместе они покатили в санях -- критиковать Фальконе. По дороге им встретился маркиз Жюинье, Екатерина пригласила посла сопутствовать им. Маркиз сказал, что в Париже умирает от рака его мать.