Чтение онлайн

– - У беременной еще и легочная апостема...

Отец известен -- Алексей Орлов! Но что случится ранее -родит она или умрет? Фельдмаршал иногда даже хотел спасти ее, как отец спасает заблудшую дочь. Напрасно он доказывал ей -даже ласково:

– - Вы еще молоды, дитя мое. За этими стенами -- свобода, солнце, пение птиц, сама жизнь! А вы хотите умереть непременно в ранге принцессы, нежели покинуть этот каземат обычной плутовкой, но без высокого титула. Вы придумали себе знатное происхождение, с которым теперь вам страшно расставаться. Однако, -- говорил Голицын, -- нет ничего зазорного в том состоянии, в каком человек родился... Наш генерал Михельсон, победитель Пугачева, тоже причислял себя к древнему шотландскому роду. А недавно, будучи сильно пьян, сознался, что его отец -- столяр с острова Эзель. Однако решпекта своего при дворе императрицы сын столяра не потерял...

Тараканова молчала. Голицын депешировал Екатерине: "Я использовал все средства... никакие изобличения, никакие доводы не заставили ее одуматься!" Помощь пришла с неожиданной стороны. Посол короля Георга III сообщил Екатерине, что, по сведениям, которыми располагает Лондон, самозванка -- дочь еврейского трактирщика из Праги. "Впрочем, -- добавил посол, -ее отцом может быть и булочник из Нюрнберга..." Голицын, заранее торжествуя, вошел в камеру Таракановой и сказал, что теперь-то он анает о ней все. При этих словах глаза Таракановой осветились новым блеском. Женщина напряглась. Но, выслушав английскую версию, рассмеялась:

– - Дочь трактирщика? Или булочника? О-о, нет...

Струйка крови сбежала из ее рта на ворот сорочки.

7. ПОЕДИНКИ

Ассигнации вошли в быт страны, появились уже и фальшивые деньги из бумаги (что каралось ссылкой в Сибирь). Директором Ассигнационного банка был граф Андрей Петрович Шуваловщеголь, с ног до головы осыпанный бриллиантами.

– - Друг мой, -- сказала ему Екатерина, -- Швеция сама по себе нам не опасна. Но она станет очень опасна, ежели политику свою будет сочетать с турецкой и версальской. Ныне король Густав выехал в Финляндию и меня туда завлекает, чтобы я анекдоты его выслушивали. Я занята Москвой, вместо меня ты и поезжай до Стокгольма: вырази королю мои родственные чувства...

Андрей Шувалов сочинял стихи на французском языке, он был корректором переписки императрицы с Дидро и Вольтером. Баловень судьбы был обескуражен, когда Густав III, одетый в худенький мундирчик, принял его, аристократа, на молочной ферме. За стенкою павильона мычали коровы, а баба-молочница наклонила ведро над графскою кружкой, грубо спрашивая:

– - Тебе, русский, добавить сливок или хватит?..

Екатерина в небрежении к своему посланцу увидела нечто большее, и шведскому послу Нольксну от нее досталось.

– - Я не стану щеголять перед вами остротами, -- сказала она.
– - Но если брату моему, королю вашему, пришла охота пощипать меня за хвост со стороны нордической, то я с любой стороны света в долгу не останусь.

Над Москвою-рекою медленно сочился рассвет.

– - Гриша, давай убежим, -- вдруг сказала императрица.

– - Куда?
– - сонно спросил Потемкин, уютно приникнув щекой к ее плечу.

– - Все равно куда. Утром моего "величества" хватятся, а меня и след простыл. Я ведь, Гриша, озорная бываю. Иногда, чтобы лакеев напугать, под стол прячусь.

Над нею теплилась лампадка иконы "Великомученицы Екатерины", фаворит лежал под образом "Григория Просветителя".

– - Скажи, Катя: кроме меня, никого боле не будет?

Она перебирала в пальцах его нежные кудри:

– - Последний ты... верь! А какой туман над полянами. Слышишь, и лягушки квакают. Чем тебе не волшебный Гайдн?

– - Сравнила ты, глупая, Гайдна с лягушками.

– - Ах, по мне любая музыка -- шум, и ничего более. А вот Елизавета концерты лягушачьи слушала. На этом же берегу в Коломенском слезами умывалась. До того уж ей, бедной, симфонии эти нравились... Утешься, -- сказала она фавориту.
– - Куда ж я от тебя денусь? А что глядишь так? Или морщины мои считаешь? Да, стара стала. Куда ж мне, старой, бежать от любви твоей ненасытной? От добра добра не ищут...

Утром они принимались за дела. Потемкин погружался в историю Крымского ханства, Екатерина набрасывала проект "Учреждения о губерниях". Дворянская оппозиция никогда ее не страшила. Но усилением власти дворянской провинции хотела она предупредить новую "пугачевщину". Здесь, в тиши древних хором, женщина завела речь о том, что от власти в уездной России остался лишь жалкий призрак:

– - Откуда я знаю, что накуролесит завтрева в Самаре воевода Половцев, какие черти бродят в башке губернатора казанского?

Потемкин напомнил ей поговорку: ждать третьего указу! Первый указ мимо глаз, второй мимо ушей, и лишь третий побуждал провинцию к исполнению.

– - Так и получается, -- согласилась Екатерина.
– - Думаю, что провинциям следует дать власти более. Я думаю, и ты думай!

В августе она по-хорошему простилась с графом Дюраном, ей представился новый посол маркиз Жюинье, в свите которого императрица выделила черноглазого атташе Корберона. Екатерина спросила Жюинье:

– - Вы здесь недавно, маркиз, каковы впечатления?

– - Признаюсь, страшновато жить в стране, где каждую ночь происходит ужасное убийство, о котором по утрам возвещают жителей истошным воплем. "Horrible assassinat!"

– - Если перевести этот вопль с французского на русский, -расхохоталась Екатерина, -- то "ужасное убийство" обернется просто "рыбой-лососиной", о чем и оповещают жителей разносчики-торговцы... А что скажете вы, Корберон?

– - Когда я засыпаю под звуки роговых оркестров, я невольно вспоминаю игру савояров на улицах Парижа.

– - Да, музыки у нас много, -- согласилась императрица.
– Никто на скуку не жалуется. Кашу все едят с маслом. В садах от обилия плодов ломаются ветви. Оранжереи зимой и летом производят тропические фрукты. На каждом лугу пасутся стада. А реки кишат рыбой и раками. Но довольства нет... Люди так дурно устроены, что угодить им трудно. Даже в райские времена счастливых не будет. И как бы я ни старалась, по углам все равно шуршать памфлетами станут: тому не так, другому не эдак...

Корберон поинтересовался мнением посла о царице.

– - Гениальная актриса!
– - отвечал ему Жюинье...

Вечером при дворе танцевали. Корберон записал в дневнике: "Турецкую кадриль открыли императрица с Потемкиным; усталость и вожделение на их пресыщенных лицах..."

Прусский посол граф Сольмс информировал короля, что великая княгиня Natalie, большая охотница до танцев, на этом балу отсутствовала: "Болезнь ея не из тех, о которых говорят открыто. У нее тошнота, отвращение к пище, что служит признаком беременности..." Фридрих поразмыслил.