Чтение онлайн

– - Ежели кто из господ учнет пытать, какое образование у тебя, ты не ври, отвечай правдиво, что очень хорошее, потому как за науку твою мы дьячку три четверти жита отвесили.

Был январь. В столице сняли угол за перегородкой. Корпус же назывался так: Артиллерийский и инженерный шляхетный. А в корпусе Сухопутном учились детки побогаче, знатные.

– - Умных людей, -- изрек опытный батюшка, -- надобно в трактирах сыскивать, где они почасту вино пьют...

В кабаке скучал солдат полка Архангслогородского по имени Кузьма Мохов, утомленный трезвостью. Взялся он за косушку водки прошение составить, для чего батюшка загодя купил гербовый лист (в две копейки ценою) и просил солдата писать аккуратнее, чтобы на второй лист не тратиться.

– - Тады сам и пиши! Стану я за косушку стараться.

– - Да уж смилуйся. Мы не шибко грамотны.

– - Эх, вы! А еще дворяне, -- сказал солдат, кроша черный хлеб в миску с водкою, и ложкой стал кушать.

Наевшись водки с хлебом, составил прошение как надо: "Всепресветлейшая Державнейшая Великая Государыня Императрица Екатерина Алексеевна Самодержица Всероссийская Государыня Всемилостивейшая. Бьет челом Тебе недоросль из дворян..." С этим прошением тронулись дворяне до корпуса. На морозе закоченели. А кадеты были прямо загляденье: мундирчики на них красные, как грудки у снегирей, лацканы из бархата черного. Писец в канцелярии встретил провинциалов приветливо:

– - Извольте, мигом прошеньице составлю. И возьму недорого: всего три рубли... Уж больно мальчик у вас хорош, быть ему генералом!
– - Когда же услышал, что прошение уже имеется, а три рубля в чужой карман отлетело, писарь батюшку со стула погнал.
– - Зайди завтрева... расселись тут!
– - говорил он.

На следующий день было сказано -- через неделю:

– - Может, директор Мелиссино и заявится...

Петр Иванович Мелиссино над корпусом директорствовал. Но промчались мимо горячие кони, в окне кареты мелькнул греческий профиль генерала, откатившего к девам блудным или на выпивку в ложе масонской. С той поры и начались маетности. Каждодневно ходили отец с сыном до корпуса, мерзли у подъезда, чтобы поклониться в ноги директору, чтобы не забыл их... Но мимо пылила шуба генерала, пахнущая порохом и духами:

– - Сей день не могу! Вы уж в канцелярию ступайте...

А в канцелярии прошение даже в руки брать не хотели. Воротились от него в сторону, будто им жабу дохлую показывали:

– - Много тут вас таких... наезжих-то! Да и отрок ваш с лица плох. Нешто масла на него жалели? Идите с Богом...

Миновала весна, вот и лето. Не стало денег. Из угла за перегородкой выгнали. Ночевали где придется. На Ямском дворе наблюдал отрок, как суровые ямщики поедают ботвинью с -- луком, ложкой валят икру на хлеб, тащат с подносов громадные ломти ситного. "Мне бы вот так, -- думал отрок, в чужие рты заглядевшись.
– - Неужто придет срок и я ботвинью есть стану?.."

Однажды утром сказал отец:

– - Сбирайся, сынок.

И тронулись в Александро-Невскую лавру, где митрополит Гавриил раздавал нищим милостыню. Тоже встали в ряд, клянчили:

– - Ссудите дворян оскудевших...

Монашек-раздавальщик дал им рубль, сказав:

– - А боле сюды не шляться. Церковь -- не банк!

"Когда мы вышли на улицу, -- писал потом отрок, -- батюшка поднес рубль к глазам и горько заплакал; я тоже плакал, на него глядя..." Но Мелиссино оставался по-прежнему неуловим, как масонский дух. Рубля быстро не стало. Знакомых ни души. Все чужие, бегут по своим делам, каждый собой занят. Делать нечего. Пошли стоять на паперть церковную:

– - Подайте Христа ради, кто сколько может...

Потом на базаре требухи отварной наелись. На следующий день (ровно через полгода после приезда) опять выжидали Мелиссино у подъезда, маялись у дверей дома его. Пить отроку хотелось, да спросить у лакеев боязно: уж больно важные!

Наконец кучер подогнал карету генеральскую.

Голод и жажда придали мальчику смелости. Увидев генерала в дверях, он подбежал к нему и стал на батюшку показывать, говоря, что давно не ели, а матушка в деревне по ним изнылась.

– - Хорошо, -- сказал Мелиссино, тронутый слезами, и, взбежав по ступеням обратно, вскоре вынес записку, в которой было начертано: "Принять". С датою -- 19 июля 1783 года...

В канцелярии писец глядел уже милостиво:

– - Как фамилия твоя будет, сыне дворянской?

– - Аракчеев, -- сказал отрок, снова заплакав.

...Первый урок жизни! Аракчеев всегда его помнил и, достигнув могущества, на любую просьбу отвечал в тот же день, в какой она им получена. Все равно что -- отказать или уважить, но ответ давался им моментально! Есть ли душа в машине? Наверное, иногда водится, как водятся и черти на болоте.

Екатерина смолоду учла жестокие уроки прежних царствований, не желая повторять горьких ошибок прошлого:

– - Я поставила себе правилом -- немцев, тем более родственников, на Русь не допускать! Прожорливы и наглы, а пользы с них -- с воробьиный хвостик. Даже гостями не хочу их видеть...

Родной брат ее, Фридрих-Август, влачил жалкое существование то в Базеле" то в Люксембурге, побирался крохами по дворам Германии, но между братом и сестрой не возникло даже переписки. Один только раз принц просил у сестры денег для голодающих в Ангальт-Цербсте, но императрица денег не дала, а на всю просимую сумму закупила для своих земляков хлеба. И отправила с обозом: пусть едят! "Знаю я, как деньги в руки давать этим принцам, -- говорила она.
– - Жена моего братца туфель да тряпья себе накупит, а обыватели хлеб только во сне увидят...". Однако с помощью Марии Федоровны ее немецкие родственники, тихо и незаметно, как вода в корабельные трюмы, просачивались в Россию через всякие щели и дырочки. После путешествия по Европе великокняжеская чета затихла в Павловске, подальше от императрицы, а друзей Павел с Марией отвадили от себя, чтобы не повторилось истории с Бибиковым (умершим в Астрахани) и князем Куракиным (сосланным прозябать в деревню). А ведь Екатерина еще не все о них знала! Не знала и того, что ее невестка наделала колоссальных долгов, желая обеспечить многочисленную родню в Монбельяре... "Малый" двор все больше запутывался в долгах. Конечно, и Павел и Мария надеялись расплатиться с кредиторами только в том случае, если Екатерина вытянется в гробу, а они будут коронованы на престоле. Однако, судя по очень бодрому настроению императрицы, о смерти она не помышляла, напротив, похвалялась железным здоровьем, отличной памятью и неустанными заботами... Павел между тем изнывал от нетерпения, жаждая кипучей государственной деятельности и большой власти. Жене он жаловался:

– - Ну что мне этот Павловск, строенный близ большой дороги, по соседству с резиденцией матери! Ах, как бы я хотел укрыться подальше от нее-за лесами, за болотами...

По чину генерал-адмирала цесаревич имел лишь две караульные команды, набранные из морской пехоты Балтийского флота. Муштруя их с тростью в руках на своем дворе, Павел не испытывал удовольствия, раздражался:

– - Если б у меня было много денег, я бы оставил этих чурбанов в покое и закупил солдат в германских княжествах. Что взять с этих русских? А наемники служат отлично...

Наконец-то, после рождения дочери Александры, он получил в подарок от матери Гатчину, выкупленную ею у братьев Орловых. Тихие озера, густые леса, вокруг тишина и безлюдье.

– - Как раз то что надо!
– - обрадовался цесаревич...

Из караульных команд он образовал здесь батальон в 80 человек. "Мунстр" по всем правилам прусской науки производили поручик Мей и капитан Штейнвейер -- экзерцирмейстеры! Откуда они взялись на святой Руси, теперь сам черт не рцзберст. Но явились в Гатчине, будто из-под земли. Зато и мунстровали исправно. Так зарождалась будущая "Гатчинская" армия...

Екатерина отлично знала, что вокруг нее, внутри двора и вдали от двора, царит злостное грабительство, но даже взяточники, строя особняки, украшают фронтоны их надписями: "ЩЕДРОТАМИ ЕКАТЕРИНЫ ВЕЛИК1Я". Ход мыслей императрицы складывался в необычном порядке: "Большое воровство, в отличие от воровства малого, есть прямое доказательство тому, что казна моя неисчерпаема".

– - Пусть колеса империи крутятся и дальше, -- говорила она, -- лишь бы скрип их не мешал мне спать...

Ум холодный, черствый, практичный. Всегда занят поисками слов, решений, комбинаций. Даже перлюстрацию она сумела использовать в обратном направлении. Зная, что ее письма тоже вскрываются за границей, Екатерина в частной переписке не раз излагала важные проблемы в политике, заведомо уверенная, что ее мысли отразятся в политике Версаля или Стокгольма. Чаще всего она прибегала к услугам берлинской почты: