Чтение онлайн

Соседи по дому молотили в потолок, в стенки:

– - Чумы на вас нету! Когда ж уйметесь, проклятые?..

Что с ним приключилось, Дубасов даже по прошествии полувека (уже на покое, в отставке генералом) вспоминать не любил.

– - Одно скажу вам, внуки мои, -- говорил он потомству, -- у Шешковского всяко делали, но комодами не били. Благородство дворянское свои законы блюдет. Ты, конечно, пори. Но за комод не хватайся. Потому как у меня герб имеется. А энтот, который снетками вонял... у-у-у!
– - И генерал в отставке зажмуривался.

...Отныне Безбородко в Коломну сопровождали двое: полтавский дворянин Судиенко и столичный кавалер Вася Кукушкин. За верную службу в сенях, подворотнях и на лестницах оба они дослужились до чина статского советника. А про Таньку история памяти не сохранила. Если же она и впрямь соседям прискучила, так, может, и отправили ее в Моздок или в Кизляр. "Чтобы себя не забывала!" -- как тогда говорилось.

Дашкова поступила умно, заехав к Эйлеру на дом, где и просила его, чтобы именно он представил ее академикам.

– - Обещаю никогда более не тревожить вас подобными просьбами, -- сказала она ему и, появясь в Академии, извинилась перед ученым синклитом.
– - Но я свидетельствую уважение к науке, а предстательство за мою скромную особу Леонарда Эйлера да послужит ручательством моих слов...

Сенат запрашивал Екатерину: приводить ли Дашкову к присяге, как чиновника государства! "Обязательно, -- отвечала императрица, -- я ведь не тайком назначила Дашкову".

Прогуливаясь с императрицей в парке Царского Села, княгиня Дашкова завела речь о красотах языка русского, о его независимости от корней иностранных. Екатерина охотно соглашалась:

– - С русским языком никакой другой не может, мне кажется, сравниться по богатству.

Из беседы двух гуляющих дам возникла мысль: нужна Академия не только научная, но и "Российская", которая бы заботилась о чистоте русского языка, упорядочила бы правила речи и составила словари толковые... Вводя в обиход двора русский национальный костюм, Екатерина желала изгнать не только чуждые моды, но и слова пришлые заменить русскими. Двор переполошился, сразу явилось немало охотников угодить императрице, ей теперь отовсюду подсказывали:

– - Браслет -- зарукавьс, астрономия -- звездосчет, пульс -жилобой, анатомия -- трупоразодрание, актер -- представщик, архивариус -- письмоблюд, аллея -- просад...

Екатерина долго не могла отыскать синоним одному слову:

– - А как же нам быть с иностранною "клизмою"?

– - Клизма -- задослаб!
– - подсказала фрейлина Эльмпт.

– - Ты у нас умница, -- похвалила ее царица...

В честности Дашковой она не ошиблась: Романовна стерегла финансы научные, у нее копеечка даром не пропадала. Однажды, просматривая табель расходов Академии, княгиня обратила внимание, что две бочки спирту уходят куда-то... уж не в сторожей ли? Она позвала хранителя кунсткамеры:

– - Куда спирт девается?

– - Нередко подливаем его в банки, в коих раритеты хранятся, ибо истопники да полотеры иногда похмеляются.

– - Принесите сюда эти банки, -- велела Дашкова.

В голубом спирте, наполнившем банки, тихо плавали две головы -- мужская и женская, тоже ставшие голубыми.

– - Какие красавцы... кто такие? "

– - Издавна помещены в Академию, одна голова фрейлины Марьи Даниловны Гамильтон, другая -- Виллима Монса...

На ближайшем куртаге в Эрмитаже княгиня выставила эти банки на стол, чтобы гости императрицы полюбовались.

– - Красивые были люди!
– - заметил Строганов.

– - История старая, как мир, -- ответила Дашкова.

Мария Гамильтон была фавориткой Петра I, который и отрубил ей голову за измену, а потом отсек голову и камергеру Виллиму Монсу, который был любовником его жены, императрицы Екатерины I, -- история, конечно, старая. И довольно-таки страшная.

Екатерина велела эти головы, из банок не вынимая, тишком вывезти куда-либо за город и на пустыре закопать.

– - Однако, -- сказала она, -- во времена давние галантное усердие фаворитов было профессией опасной. Не так, как в веке нынешнем, когда монархи сделались просвещенными...

2. "БЫСТЬ МОР НА ЛЮДЕХ"

Иван Евстратьевич Свешников вернулся на Родину. Шувалов удивился его возвращению из Англии-столь раннему.

– - Надоело!
– - пояснил парень.
– - Русскому на чужбине делать нечего: у них там свои дела, у нас свои. Да и пьют милорды так, что редко с трезвым поговоришь...

Иван Иванович, прославленный опекою над Ломоносовым, пожелал увенчать себя лаврами меценатства и над вторым самородком. Шувалов сказал, что Свешников вполне может занять кафедру в университете -- хоть сейчас:

– - Не пожелаешь профессором быть, так предреку большие чины в службе государственной. Что манит тебя?

– - Если бы мне сто лет жизни да библиотеку такую, какая у вас, так я бы свой век почитал наисчастливейшим.

Дни и ночи проводил он среди шуваловских книг; разложив на полу кафтанишко, сидел на нем и читал. Ради отдыха душевного иногда составлял мозаичные пейзажи из зерен злаков, из соломы и разноцветных лишайников. Получалось на диво живописно, и Шувалов развешивал эти картины среди полотен своей галереи. Вельможа хотел бы обрести на Свешникова личную монополию, но Петербург, ученый и светский, просил его не таить самородка в своих палатах -- ради диспута открытого, публичного. В назначенный день собрались почтенные люди, среди них была и княгиня Дашкова, горевшая желанием учинить экзамен сыну крестьянскому... Екатерина Романовна сняла с полки томик Руссо.

– - Переведи и объясни писаное, -- велела она.

Свешников не переводил, а просто читал с листа, как будто текст был русским, попутно подвергая Руссо здравой критике, говоря, что "много нагородил он несбыточного".

– - А докажи, что несбыточно, -- требовала Дашкова.

Свешников сказал: читать Руссо, наверное, и заманчиво, если ренту иметь постоянную да жить на дармовых хлебах в замках у меценатов, но воспитание людей в духе Руссо пагубно, ибо любая утопия далека от жизни и ее повседневных тягостей.

– - Да мы все с голоду умрем, ежели Руссо поверим!

Свешникова закидали разными вопросами -- из древней истории, из литературы и математики. Ответы его были скорые, верные. Судил не поверхностно, было видно, что все сказанное давно им обдумано. Иван Перфильевич Елагин допытывался:

– - Скажи нам, как же ты, в подлом состоянии крестьянина пребывая, умудрился все это постигнуть?

– - А я с детства пастухом был, коров с телятами пас, мне скоты никогда не мешали науками заниматься. Я, бывало, на рожке им сыграю, потом снова за книгу берусь...