Чтение онлайн

– - Зачем мне ссориться со старым "Иродом"? Лучше я напишу доктору Циммерману, что здоровье мое отличное, но оно еще больше окрепнет, если посол Герц не будет раздражать мои нервы. И уверена, что от Герца в Петербурге духу не останется...

Наверное, в политике так и надо -- левой рукой чесать правое ухо. Но при всем практицизме Екатерина не заметила угрозы от "Гатчинской" армии: она увидела в ней лишь забаву своего сына и не сообразила, что в Гатчине зарождалась новая идеология, новейшая политика, чуждая не только ей лично, но и противная русскому государству... Допустив оплошность с Гатчиной, императрица проглядела и шашни Безбородко...

Голосистая авантюристка Анна Берну цци-Давиа, побрав с урода деньги и драгоценности, запросила у него в подарок еще и... земли! Екатерина хватилась, но было уже поздно: внутри России образовалась, пусть небольшая, территория, принадлежавшая иностранной подданной. [33]

Екатерина пробила тревогу -- через полицию.

– - Эту шарлатанку, -- наказала она, -- выставить вон из России в двадцать четыре часа и более не пускать обратно!
– Затем, призвав к себе разжиревшего селадона, она сказала, что с ним деликатничать не станет: -- Люди мы свои, а потому... Затвори-ка двери покрепче!

Безбородко закрыл двери кабинета, и Екатерина -- раз, два, три!
– - от чистого сердца надавала ему оглушительных затрещин.

– - Лучше бы ты в Коломну бегал, -- заключила она.

Коломна была окраиной Петербурга -- в глухом конце Садовой улицы, где размещались всякие непотребные дома. Совет дала хороший, но запоздалый: Безбородко там уже побывал!

11. ЧЕРЕЗ ВСЮ РОССИЮ

Давайте подумаем над тем, над чем мы никогда не задумывались: когда в веке восемнадцатом люди русские просыпались, когда спать ложились? Календарный вопрос во все времена истории был насущен, ибо от него во многом зависят успехи и благополучие человеческой жизни. Сигналом к пробуждению предков всегда были петухи и восход солнца -летом; зимою же вставали при свечах (баре) и при лучинах (подневольные). Ужинали на закате солнца, чтобы с последними лучами его все убрать со стола. Оставлять же стол неприбранным на ночь -- домового кормить!

Засиживаться в гостях долго считалось неприличием, такое поведение осуждалось старыми людьми.

– - Всему свой час, -- ворчали они.
– - Душою сберегай плоть, а здоровою плотью сохраняй в спокойствии дух свой.

На режим дня воздействовала, конечно, и церковь -- с ее заутренями и обеднями. Деловая жизнь государства начиналась спозаранку. Раннее пробуждение императрицы не было ее личной заслугой. Военные являлись к полкам в шестом часу утра, когда солдаты уже встали. Гражданские чины открывали доступ в канцелярии около семи. Многие ничем не занимались, а только присутствовали, служебное помещение в те времена называлось "присутствием". В служебных формулярах так и писалось, допустим: "В чине коллежского секретаря присутствовал четыре года в Соляной конторе". Следуя регламенту, в час пополудни всякая служба прекращалась. В гости ходили обычно к шести часам вечера. Если кто опаздывал, получал замечание:

– - Что же это вы -- на ночь-то глядя?

Модницы, подражавшие аристократкам, или девицы на выданье, берегущие красоту для женихов, иногда позволяли себе еще понежиться в постели после всеобщего пробуждения.

Но это тоже осуждалось, о таких говорили:

– - Вылупится -- и к зеркалу. Какая ж из нее хозяйка будет?

Обедали точно в полдень. Ужинали рано. ("В летние долгие, дни почиталось даже и у дворян стыдом при огне ужинать".) Врачи времен Екатерины следили за дневным распорядком, нарушению его приписывали болезни, в книгах и лекциях проповедовали, что даже три часа дня для обеда -- уже поздно, а после трех -- вредно. В режиме суток изменения начались не снизу, не от народа, а сверху-от разгульной гвардии, от картежной игры, от повадок аристократии, от привычек придворных. Странно, но так: режим русского народа был круто нарушен в Отечественную войну 1812 года, ритм жизни поколебался в 1825 году-возникли большие социальные перемены, это был год восстания декабристов...

А моряки России всегда просыпались раньше России!

Была еще теплая летняя ночь, когда Федор Федорович Ушаков, повелев поднять шлагбаум на заставе, крикнул стражам:

– - По указу ея величества -- до Херсону!

– - Сколько вас тут?
– - спросили его.

– - Много. Открывай, считать некогда...

За его коляскою шагали сотни матросов с рундучками, следом тянулся обоз скрипучих телег, на которых с женами и детишками ехали на новые места тысячи мастеровых -- с пилами, топорами и сверлами. Ушаков велел матросам разуться, а если в деревнях сыщут лапти, советовал идти в лаптях.

– - Путь далек, берегите ноги, -- наказывал он.

Мастеровые собрались хозяйственно -- со скарбом, один чудак вез даже горшок с редкостной тогда геранью, возле тележных колес бежали домашние собачки, из мешков торчали головы удивленных котов. Матросы топали по обочинам, а вдоль тракта сновали кареты, пассажиры спрашивали:

– - Куда вас столько? И куда гонят-то?

– - Флот делать. Черноморский. Тако ведено...

Валдай встретил служивых обычным разгулом, трактиры были отворены настежь, воры играли с проезжими в зернь и карты, цыганки, наехавшие из Молдавии, шлялись меж домов, таская белье с заборов, ворожили судьбу парням и девкам, а бедовые валдайские бабы, славные красотой и распутством, заманивали матросов сладкими пряниками...

Русского спутника сопровождал в странствиях дух цветочный, медвяный. Россия была тогда богатейшей медовой страной, иные мужики до ста ульев держали в хозяйстве, а помещики имели пасеки до пяти тысяч ульев, -- от этого изобильная душистая река текла по стране, а воск в церквах, для свечей нужный, мерили в ту пору пудами. По вечерам, в раздолье степей украинских, матросы пели русские песни, из дальних хуторов, дремлющих в тишине левад, слышались ответные голоса девчат да парубков. Большие чистые звезды горели в черноте ночи...

Конец пути обозначился ясно, когда завернули вдоль Днепра, в котором искупались охотно. Ночью виделось им зарево на горизонте -- страшное. И было непонятно, что там, в Херсоне, не пожар ли? Ушаков не вытерпел, наказал боцманам:

– - Ведите обозы далее, я в коляске до города -- мигом...

На окраине Херсона, среди поверженных халуп, лежали груды тряпья и соломы, всюду чадили костры, в стороне от жилья валялись мертвые. Часовой вялым движением поднял ружье:

– - Назад -- зараза! Иль не вишь, куды прешься?

– - Да что у вас тут, братец?
– - спросил Ушаков.

– - И у и а, -- ответил солдат и, зашатавшись, упал...

Издалека шагали мортусы, обшитые с ног до головы рогожами и мешковиной, пропитанной вонючим дегтем. Несли они длинные шесты с крючьями железными на концах.

– - И давно у вас так-то?
– - издали окликнул их Ушаков.

– - Мы не знаем. Мы не здешние. Нас прислали...

Это были каторжники. Крючьями они зацепили солдата за острый выступ его подбородка, поволокли прочь, словно падаль. Ружье мертвеца закинули в костер, жаркое пламя нехотя ощупало полировку приклада. А где-то за городом, на Днепре, как сладкое видение будущих странствий, торчали высоченные мачты первого на юге линейного корабля -- "Слава Екатерины"...

"Черноморскому флоту быть теперь или не быть?"

Камертаб -- Лунное Сияние, Аксинья в православии, Федоровна по крестному отцу Ушакову, -- где же ты?

– - На кого ж ты меня покинула?..

Старый турок Махмуд держал в посинелых губах гвозди, а молоток наготове. Он взялся за крышку гроба:

– - Кы смет! Так угодно воле Аллаха...

Прохор Курносов еще раз вгляделся в тонкое лицо турчанки, навеки запомнил улыбку на губах ее, не забыл выгнутые дуги бровей, словно Камертаб перед смертью сильно удивилась чему-то, и снова захотел кинуться на грудь жены, но Махмуд с грубой бранью отпихнул его прочь от гроба: