Чтение онлайн

– - Не лезь! Еще и сам заразу схватишь...

Прохор Акимович перевел взгляд на близнецов своих -- Петра и Павла: материнская тонкость была в их детских личиках, только лбы пошире да волосы отцовские, светлорусые.

Он сказал Махмуду, заплакав:

– - Так что стоишь-то? Заколачивай уж...

После похорон, вместе с детьми и Махмудом, побрел он в первый же кабак и стал глушить стаканами водку. Махмуд не пил ни капли. Ел рыбу. Дети тянули отца за рукав мундира:

– - Тятя, ну, хватит тебе! Пошли до дому-то.

– - А где дом? Нет у нас больше дома... вес сгинуло.

Черный пудель, скуля, жался к хозяину, ласки его искал. Пахло вином, дегтем, пожарами, тленом и свежей стружкой.

– - Ништо не мило теперь... сдохнуть бы!

– - Сдохнешь, -- сказал Махмуд, -- а Петра с Павлом на меня оставишь? А корабли кто достроит?

– - Будь все проклято... уйти бы куда! Далеко...

– - Езжай обратно в Азов, там нет могилы ее.

– - И с могилой здесь не могу я расстаться...

Сыновья, по знаку Махмуда, подхватили пьяного отца с лавки, потащили из кабака. Махмуд шагал рядом, куря трубку, плевал в чадящие костры, за ними бежал пудель, брезгливо нюхал черные пятки мертвецов. Отойдя подалее, Петр и Павел опустили отца на траву, и он затих, а Махмуд велел им:

– - Тащите лопаты! Здесь новую землянку отроем...

Мимо шли мортусы, хотели тащить и Прохора.

– - Не тронь! Это пьяный, -- заслонил его Махмуд.

– - А чего ты тогда трезвый?

– - Аллах не велел сегодня...

Когда Прохор Курносов очнулся от вина, он увидел детей, сидящих поодаль, а рядом с ним лежал мертвый Махмуд.

– - Чего вы сидите-то с лопатами?

– - Да он и велел. Землю копать хотел.

– - Не надо. Его и без нас приберут...

Пудель Черныш ласково облизал лицо хозяина.

– - Пошли, деточки... еще разок навестим матушку.

Через день, пересилив себя, заявился он в Херсонское адмиралтейство, где сидел Марко Иванович Войнович.

– - Где тебя черт носил?
– - спросил он, всегда грубый.

Майор и сюрвайер протянул ему бумагу:

– - Рапорт мой. Не хочу больше жить здесь.

– - В уксус кидай! Чего в руки-то мне суешь?

Подле него стоял чан с уксусом, в котором Прохор и прополоскал рапорт свой, словно тряпку худую. Войнович взялся за край бумаги, держа ее в отдалении от себя, выждал, когда стекут с листа капли уксуса. Не приближая к себе, вчитался:

– - Так и все разбегутся... Ступай на верфи, готовь к спуску "Славу Екатерины". Днепр там не широк и с мелями. Ежели промедлишь якорями зацепиться, под суд тебя!

– - Ладно, -- сказал мастер.
– - Это я сделаю...

Первый линейный корабль спрыгнул со стапелей на светлые воды Днепровского лимана. Орден Владимира четвертой степени был наградою мастеру; в углах ордена расположились девизы: ПОЛЬЗА -- ЧЕСТЬ -- СЛАВА.

При двух орденах и при шпаге снова побрел он на кладбище. А там, качаясь над могилой, долго рассказывал Камсртаб обо всем, что случилось с ним -- без нее... Разве она умерла?

Камертаб все слышала. Камертаб все понимала.

"Прощай, сбереги детей... кысмет!" -- отвечала она.

ЗАНАВЕС

Если казна медлила отпускать деньги, Потемкин приходил в сатанинскую ярость. Сохранился документ, увенчанный его резолюцией: "Дать, дать, дать!.. вашу мать". Потемкин имел 70 тысяч крестьян в Белоруссии, б тысяч крепостных душ в русских провинциях, на полтора миллиона рублей бриллиантов и-долги, долги, долги. Его состояние, впрочем, никогда не достигало уровня богатств прежних временщиков -- князя Меншикова при Екатерине I или герцога Бирона при Анне Иоанновне (а позже Платон Зубов станет во много раз богаче князя Таврического)... Потемкин наловчился запускать руку в казенные деньги, но никогда не обирал своих крепостных: "Не пристало господину, вроде мельничного жернова, почитать своих рабов ничтожными зернами!" Потемкинские крестьяне были зажиточны, посевы ржи и льна в его владениях постоянно увеличивались. Если на каком дворе не было скота, Потемкин снабжал скотиной за свой счет. Владея городом Кричевом на реке Соже, он завел там лесопильни-для флота, канатную фабрику-для флота, мануфактуру парусиновую-для флота. Хороший хозяин для страны, светлейший был отъявленным разгильдяем, когда дело касалось его собственной персоны: доходов со своих предприятий никогда не имел, все они были ему убыточны. Для Потемкина, кажется, важнее всего была сама суть производства, конкретная польза государству, а совсем не личная прибыль. В этом светлейший выгодно отличался от множества дворян-современников. Очень много денег забирал у Потемкина стекольный завод. [34] Он сам вникал в тайны стекла, экспериментировал в лабораториях, озабоченный -- чем лучше стекло расписывать, какие узоры для глаза людского приятнее? Постоянно общаясь с живописцами и архитекторами, он развил свой художественный вкус...

Григорий Александрович обожал все необычное: если строил, то грандиозное, если давал концерт, то весь Петербург его слышал. А жить, как все люди живут, было ему несносно и противно. Он знал, какая худая слава сложилась о нем.

– - Но если я тащу деньги из казны, -- оборонялся он, -- то и верну их России обратно -- Тавридой с ее богатствами, новыми городами на Днепре и море Азовском...

Чтобы русская армия не зависела от купцов английских, он наладил суконную фабрику в Дубровне (под Екатеринославом), много лет занимался разведением тутовника и шелковичного червя в условиях Подмосковья. Там возникла его знаменитая Купавинская мануфактура, на которой трудились крестьянки, а секреты выделки шелка передавали им испанские мавры, выписанные светлейшим в Россию. Для современников остался памятен день, когда Потемкин въехал однажды в Петербург: сидя в открытой карете, он держал между ног мешок с орехами, которые велел заранее позолотить. Полной пригоршней рассыпал он орехи по улицам, и сначала это восприняли за его очередную причуду. Однако стоило женщине такой орех раскусить, внутри его скорлупы она находила пару тончайших женских чулок...

Но главная заслуга Потемкина -- во внимании к русскому солдату. Его военные реформы всегда будут стоять рядом с военными победами Суворова, а многие изречения Потемкина -- с боевыми афоризмами Суворова.

Вооруженные силы России, если бы их собрать вместе на одном поле, явили бы красочное зрелище: инфантерия -- светло-зеленая, кавалерия-синяя, артиллерия-красная, а мундиры флота блистали ослепительной белизной. Потемкин первым делом желал оборвать у солдат прусскую косицу на затылках.

– - Этот "гарбейтель" хорош только для разведения вшей...

В феврале 1784 года (уже полновластный президент Военной коллегии и генерал-фельдмаршал) он стал владыкой над армией.

– - И никто мне теперь не помешает, -- говорил Потемкин, рассуждая о вреде кос для солдат, о дурацком пудрении голов.
– Каске быть удобной и видной, чтобы солдат не только головы не терял, но и гордился ею. Чулки для баб хороши, дабы красоту ног показывать, а солдату в шароварах бегать на врага ловчее... Лосины же гусарские -- для наживания грыжи!

Он сокращал полки гусарские, полагая, что врага бьют не красотою одежд, а одежда гусара была очень дорога (офицер получал лишь четверть той суммы, в какую обходился ему пошив формы). Взамен гусар Потемкин усиливал тяжелую кавалерию -драгунскую, формировал новые полки -- гренадерские, мушкетерские, пикинерные, карабинерные, егерские.

– - Стрелять часто и метко!
– - призывал светлейший...

В холодные дни лосины не грели, вызывая озноб во всем теле, от дождей морщились -- Потемкин заменил их теплым и мягким сукном, которое не мнется и просушить легче.

– - Да и лоси бедные на Руси мне спасибо скажут! А служба солдатская бывает хороша не от уставов -- от начальников. И она отвратительна, ежели бьют солдата, а провиант воруют. Дабы побоев не случилось, господ офицеров стану в рядовые разжаловать, и пусть они, благородные, на своей шкуре, на своем стомахе изведают, какова сладость жизни солдатской...

Ворочая миллионами, Потемкин не гнушался скрупулезно пересчитывать и копейки солдатские. Как бухгалтер, щелкал он счетами, на костяшках откладывая расходы солдата на "фанаберию":