Чтение онлайн

Прав Гегель, сказавший об этом: «То, что называется неизреченным, есть не что иное, как неистинное, неразумное, только мнимое» («Феноменология духа», Чувственная достоверность или «эго» и мнение, 3). Но не потому, что истинное является дискурсом, а потому что всякая истина может быть высказана. При этом она по-прежнему остается молчаливой: если реальность не есть дискурс, как же дискурс, даже истинный, может содержать всю реальность целиком и растворить ее в себе? Всякая истина может быть высказана, но ни один дискурс не является истиной. То, о чем мы можем говорить, само молчит. Детское царство – господство тишины.

Общее название плохих, точнее, дурных людей. Негодяй творит зло не ради зла, а из корысти, трусости или ради удовольствия, то есть движимый эгоизмом. Он причиняет зло другим, стремясь к собственному благу. Значит, негодяй это просто эгоист? Не совсем так, ибо в этом случае мы все заслуживали бы звания негодяев. Негодяй – это эгоист без тормозов, не ведающий угрызений совести, снисхождения и сострадания. Само это слово достаточно грубое, но оно отражает сущность явления, а потому вполне оправдано.

Сартр называет негодяем «толстяка», преисполненного бытием, принимающего себя всерьез, верящего в себя, забывшего о случайности собственного существования, о своей ответственности перед чем бы то ни было, о собственном небытии. Это человек, притворяющийся, что он не свободен (Сартр говорит о недобросовестности), человек, который творит зло, когда видит в том пользу для себя, человек, убежденный в своей невиновности. Если ему и случается ощутить чувство вины, он всегда найдет тысячу смягчающих обстоятельств, которые позволят ему оправдаться перед собой.

Так кто же такой негодяй? Это сознательный эгоист. И он всегда убежден, что негодяй – это кто-то другой, только не он. Он позволяет себе самое дурное во имя чего-то лучшего для себя, и он тем больше негодяй, чем охотнее оправдывает себя и отказывается признать собственное «негодяйство». С какой стати он станет ставить перед собой барьеры? Ради чего будет раскаиваться? Негодяй – всегда сознательный и недобросовестный эгоист.

Пожелание зла другому – либо из чистого зла, если мы на него способны, либо из ненависти или корысти (эгоизма), что выглядит более вероятно. Проявлять недоброжелательность значит желать зла, пусть и не ради самого зла, но сознавая, что хочешь именно зла. Никто не бывает злым по собственной воле, так же как никто не бывает недоброжелательным помимо воли.

Проявление благоразумия в отношениях с другими людьми; доля сомнения, предшествующая поступкам и не позволяющая целиком и полностью довериться тому, кого мы не знаем.

О том, чем недоверчивость отличается от подозрительности, лучше всех сказал Литтре (171): «Подозрительность приводит к тому, что мы не доверяем никому и ничему; недоверчивость – к тому, что мы доверяем, но с оглядкой. Недоверчивый человек боится стать жертвой обмана; подозрительный – уверен, что будет обманут. Подозрительность не дает человеку доверить свои дела кому бы то ни было; недоверчивость позволяет ему сделать правильный выбор». Подозрительность – недостаток (отсутствие доверия); недоверчивость – добродетель, поскольку выражает готовность довериться, но по здравом размышлении или, как говорит тот же Литтре, «изучив и обдумав все возможности». Я согласен, что это не слишком симпатичная добродетель, но она необходима. Дети должны знать, что на свете существуют педофилы и убийцы.

Недостоверным является все, в чем мы можем и должны сомневаться. Значит, недостоверно все? В каком-то смысле да, потому что нельзя исключить, что все, что я вижу, мне лишь снится; что все мы – безумцы; что, наконец, всемогущий Бог находит извращенное удовольствие в том, чтобы вечно нас обманывать… Но разве не истина то, что я существую? Очевидность этого подразумевает, что мы должны верить своему разуму, а это бездоказательно (ведь всякое доказательство предполагает надежность разума), следовательно, это вовсе не так уж очевидно. Впрочем, даже если допустить, что существование ошибки предполагает, что есть нечто, что способно ошибаться, это опять-таки доказывает лишь то, что существует… что-то. И никоим образом не позволяет утверждать, что это что-то – я. Откуда мне знать, может, я всего лишь снюсь кому-нибудь другому? А может, я сумасшедший, которому кажется, что он – Андре Конт-Спонвиль? А может, я – мозг, плавающий в ванночке, которым с помощью электродов и компьютера манипулирует гениальный экспериментатор или, через 10 тысяч лет, техник средней руки, и, послушный программе, я возомнил себя философом, который вот сейчас сидит и пишет определение недостоверности? Это кажется маловероятным? Конечно. Поэтому, как говорил Паскаль, нельзя считать достоверным, что все неопределенно. Но что нам это дает? Еще одну недостоверность, и больше ничего.

Впрочем, подобное сомнение, строго говоря, совершенно законное, остается умозрительным. Всем нам, вслед за Декартом Шестого размышления, кажется, что оно, пожалуй, чуточку «гипертрофировано», да и попросту «нелепо». Поэтому мы предпочитаем говорить о недостоверности в более узком смысле, называя недостоверным то, что может оказаться ложным, и при этом допуская, что наши чувства и разум служат достаточно надежными критериями оценки. В таком случае недостоверное это то, в чем можно и должно сомневаться, но не в строгом или абсолютном смысле слова, а в обычных условиях жизни и мышления; т. е. то, что сомнительно в частном случае. Например, тот факт, что Наполеон был убит, является недостоверным; а тот факт, что он умер – достоверным. Существование внеземной жизни – недостоверно; существование жизни на Земле – достоверно. Наличие у нас нематериальной и бессмертной души недостоверно, наличие материального тела – достоверно. Это ни в коем случае не означает, что скептики ошибались. Это лишь означает, что нам не нужно быть догматиками, чтобы провести различие между тем, что в этом узком смысле является недостоверным, и тем, что таковым не является. Даже Юм, играя в триктрак, нисколько не сомневался, чем именно он занят.

Мягкость по отношению к тем, кого любишь; любовь, лежащая в основе этой мягкости.

Не имеющий значения или ценности; неважный. Многозначность этого слова заставляет задуматься о сущности человечества. Люди слишком часто обращают внимание лишь на то, что что-то значит. Палец указывает на Луну. Мы смотрим на палец.

Утрата милости, иначе говоря, благорасположения, защиты, возможной или необходимой любви. Само слово «немилость» ясно показывает, что первичным понятием является (или должна являться) милость. Это происходит потому, что и сама жизнь – это милость, как и любовь, которая почти всегда приходит сама по себе, без всякой причины, и лишь затем может быть заслужена или разделена. Всякая милость дается даром. Тем не менее всякая немилость кажется нам несправедливой (напоминающей наказание), в то время как милость воспринимается нами как нечто, положенное нам по справедливости.

«Единственная универсальная вещь, – сказал мне как-то Бернар Кушнер (172), – это ненависть!» Он как раз тогда только что вернулся из одной из своих гуманитарных поездок, вплотную соприкоснувшись с ужасами современного мира. Действительно ли единственная? Я бы не рискнул заходить столь далеко. Но то, что ненависть универсальна, что она присутствует повсеместно и повсеместно активно действует, – в этом нас вновь и вновь убеждают не прекращающиеся случаи массового истребления людей. Чтобы избавиться от всесилия ненависти или защититься от нее, необходимо осмыслить, что же это такое. Итак, что такое ненависть? «Неудовольствие (печаль), сопровождаемое идеей внешней причины», – отвечает Спиноза («Этика», часть III, 13, схолия и определение 7 аффектов). Ненавидеть значит приходить в огорчение по поводу чего-либо. Но добра только радость, следовательно, всякая ненависть по определению есть зло. Потому она столь убийственна. Тот, кто ненавидит, продолжает Спиноза, «стремится удалить и уничтожить предмет своей ненависти», потому что он, как и все, предпочитает радость. Иными словами, он ненавидит ради любви. Впрочем, это несчастная любовь, которая срывает на другом зло за собственное поражение. Вот почему всякая ненависть, даже оправданная, несправедлива.

Неспособность вернуться назад. Так, время, и, пожалуй, лишь оно одно, необратимо. Но из этого следует, что так же необратимо все, что протекает во времени, иными словами – все сущее. Мы, конечно, можем пустить фильм наоборот, не впадая в абсурд (поскольку явления, заснятые на кинопленку, обратимы), но это возможно лишь потому, что время продолжает идти в прямом, а не в обратном порядке, и прокрутка фильма «задом наперед» остается таким же необратимым событием, как любое другое. Вот почему любое действие, даже обратимое в физическом смысле (хотя оно никогда не бывает абсолютно обратимым – ведь для него требуется новая энергия), онтологически необратимо. Мы можем переделать что-то сделанное прежде, но не можем сделать так, чтобы этого прежде сделанного не существовало. Любовь Пенелопы необратима.