Чтение онлайн

Тем не менее всякая наука берет начало в рациональной мысли. Поэтому можно сказать, что рациональная мысль есть общий род, а науки суть его определенный вид. В чем их специфические различия?

И что такое конкретная наука? Это совокупность знаний, теорий и гипотез, относящихся к одному и тому же предмету или одной и той же области (например, природе, живым существам, Земле, обществу и т. д.). Наука не столько констатирует, сколько конструирует эти знания, сообразуясь с историческим контекстом (всякая истина вечна, ни одна наука не претендует на вечность), логически организуя или доказывая их (в той мере, в какой они поддаются доказательству), добиваясь для них если не всеобщего, то хотя бы группового признания со стороны компетентных умов (в этом отличие философии от всех прочих наук, ибо в философии возможно противостояние компетентных умов), наконец, признавая, что все науки кроме математики являются эмпирически фальсифицируемыми. Если к этому добавить, что обычно научный подход противостоит так называемому здравому смыслу (научное знание далеко не всегда самоочевидно), то можно рискнуть привести следующее упрощенное определение: наука есть организованная совокупность доступных проверке парадоксов и исправленных ошибок.

Неотъемлемой частью сущности науки является прогресс, но не потому, что наука, как это представляется многим, движется от уверенности к уверенности, а потому что она развивается путем «предположений и опровержений».

Карл Поппер, у которого я заимствовал последнее выражение, потратил, когда это было необходимо, немало времени, чтобы доказать, что ни марксизм, ни психоанализ не являются науками (их невозможно опровергнуть с помощью эмпирических фактов). Он очевидно прав. Но и сама эта невозможность опровержения не может быть опровергнута, вернее, она опровергает лишь псевдонаучность двух указанных учений. Было бы очередной ошибкой выводить из этого положения, что марксизм и психоанализ не представляют никакого интереса и не имеют никакого отношения к истине. Все, что научно, не может быть истинно; все, что истинно (или предположительно истинно), не может быть научно. В понятии научной ошибки нет противоречия, в понятии научной истины – плеоназма. Вот почему философия возможна, а учения необходимы.

Возведение нации в абсолют, стремление подчинить ему все остальное – право, мораль, политику. Национализм всегда потенциально антидемократичен (если нация действительно является абсолютом, значит, она не зависит от народа, напротив, это народ зависит от нее) и почти всегда подвержен ксенофобии (все, кто не входит в состав нации, как бы исключаются из абсолюта). Это непомерно раздутый и доведенный до нелепости патриотизм, возводящий политику в ранг религии или морали. Поэтому национализм охотно принимает языческие формы и почти неизбежно аморален.

Народ, рассматриваемый скорее с политической, чем с биологической или культурной точки зрения (нация – не раса и не этнос); скорее совокупность индивидуумов, чем институт (нация не обязательно равнозначна государству). Ренан (168) прозорливо заметил, что существование и преемственность нации обусловлены не столько расой, языком и религией, сколько памятью и волей. Нацию формируют две вещи: «Одна есть общее владение богатым наследием воспоминаний; вторая – нынешнее согласие и желание жить вместе, стремление по-прежнему дорожить совместно полученным наследством […]. Общая слава в прошлом, общая воля в настоящем; великие свершения позади и не менее великие впереди – вот основные условия, благодаря которым люди становятся народом» или нацией («Что такое нация?», III). Из этого следует, что нация невозможна без верности самой себе, и в этом подлинный смысл патриотизма.

Один из двух вариантов перевода греческого понятия prolepsis (второй – предвосхищение). Начальными называют общие идеи, возникающие в результате повторения примерно одинакового опыта, либо такого опыта, от которого остается только самое существенное. Для Эпикура начальной идеей была, например, идея дерева. Она существует в качестве идеи только потому, что я много раз видел множество разных деревьев и запомнил то общее, что есть между ними. Следовательно, такая идея не предшествует опыту, а следует за ним. Почему же ее называют начальной? Потому что для того, чтобы признать дерево в увиденном дереве, необходимо заранее располагать идеей дерева. Начальная идея противоположна априорной идее: она предшествует данному опыту лишь постольку, поскольку является результатом другой серии опытов, предшествующих ее возникновению. Таким образом, в основе всего лежит опыт, в том числе в основе идей, необходимых для его осмысления.

Позже, особенно у Бэкона и Дюркгейма, этот термин приобрел уничижительный оттенок. Начальная идея стала рассматриваться как предвзятость, предшествующая размышлению или научному исследованию и тем самым способная исказить его ход. В этом смысле начальная идея противоположна концепту. Впрочем, концепты одной эпохи очень скоро становятся начальными идеями другой. Мы никогда не перестанем размышлять и освобождаться от ставших ненужными идей.

Итак, начальная идея есть нечто такое, что помогает (по мнению Эпикура и стоиков) или мешает (по мнению Бэкона и Дюркгейма) мыслить – либо инструмент, либо преграда, а иногда и то и другое сразу.

Видимый мир, находящийся над нами (греческие слова kosmos (мир) и uranos (небо) суть синонимы). В древности люди полагали, что небеса населены божествами, которые явлены нам в виде звезд. Еще и сегодня встречается подобное употребление слова «небеса», хотя это не более чем метафора. Но это не значит, что она полностью лишена смысла. Напротив. Симона Вейль, комментируя молитву «Отче наш», придает огромное значение тому, что Бог, по этой молитве, находится именно на небесах: «Отче наш, иже еси на небеси (Отец небесный). Не где-нибудь еще, а именно на небесах. Следовательно, если мы думаем, что Отец здесь, на земле, значит, это ложный Бог» («К вопросу об “Отче наш”», «Ожидание Бога»). Небеса – это нечто такое, на что можно только смотреть, но чего нельзя потрогать, чем нельзя завладеть. К этому же разряду вещей относятся звезды, смерть и Бог.

Ошибка, которой было бы легко избежать, стоило проявить больше внимательности или требовательности. Можно ли сказать, что небрежность – невеликая ошибка? Чаще всего именно такой она и является, однако способна привести к крупным неприятностям. Привыкая к малому, мы не замечаем и большого. Поначалу мы просто делаем что-то не так хорошо, как следовало бы, потом делаем это просто плохо, а в конце концов становимся источником зла. Небрежность ведет к попустительству, попустительство – к дурным поступкам.

Оба эти термина употребляются для обозначения нарушений психики или умственной деятельности. Этимологически невроз означает заболевание нервов, психоз – духа. Но подобное объяснение ничего не говорит нам ни о патологии, ни об их этиологии. Следует также отметить, что провести четкое различие между обоими понятиями удается не всегда, так что ряд психиатров, особенно американских, понемногу отказываются от них. Однако некоторую ценность для классификации они сохраняют – как категории, которые полезно знать, но в которые не обязательно безоговорочно верить. Обычно психозы протекают более тяжело, хотя из этого правила имеются и исключения. Существуют и промежуточные состояния. Психоз есть полное нарушение психической жизни, часто сопровождаемое бредом или галлюцинациями, отрезающее заболевшего от окружающего мира и от самого себя. Лечением психозов занимается скорее психиатрия, чем психотерапия. Неврозы в большинстве случаев протекают не так тяжело и обычно имеют более благоприятный прогноз. Нарушения при неврозах носят частичный или местный характер (задевая лишь одну из сторон психической жизни), при них не бывает бреда, они в меньшей степени осложняют социальную жизнь больного и лучше поддаются психотерапевтическому или психоаналитическому лечению, одним словом, неврозы «относительно поверхностны, пластичны и обратимы» (Анри Эй (169), «Учебник психиатрии»). Основными видами психозов являются паранойя, шизофрения и маниакально-депрессивный психоз. Основные виды неврозов – невроз тревожных и навязчивых состояний, фобии и истерия. Иногда говорят: если невротик строит воздушные замки, то психически больной человек собирается в них жить, – арендная плата при этом достается психоаналитику. Но вернемся к серьезному тону. Очевидно, разумнее всего принять за водораздел между этими двумя нозологическими единицами отношение к реальности и к другим людям. Больной психозом – пленник собственного мира или собственного безумия, и не случайно очень часто он не отдает себе отчета в том, что болен. Больной неврозом продолжает жить в общем мире; нарушения здоровья, которые он полностью осознает, не мешают ему действовать и вступать в почти нормальные отношения с другими людьми. Однако все вышесказанное – лишь отвлеченные рассуждения. Для тех, кто не относит себя ни к больным, ни к психиатрам, они имеют смысл как средство самонаблюдения. Даже если вы здоровы, никогда не мешает знать, в какую сторону, случись что, вас поведет.

То, что не может быть выражено средствами речи, поскольку выходит за рамки любого возможного дискурса. На память сразу же приходит знаменитая формулировка из «Трактата» Витгенштейна: «О том же, что сказать невозможно, следует молчать». Но почему «нужно молчать», если сказать все равно нельзя? Зачем запрещать то, на что никто не способен? Затем, что на самом деле невыразимого не существует. Сказать можно обо всем, другое дело – хорошо или плохо, так что порой молчание действительно предпочтительнее.

Невыразимым мог бы быть, например, Бог. Тем не менее мистики только и делают, что говорят о нем, и часто очень неплохо. То же самое, только другими словами, говорят философы и теологи. Может быть, их дискурс остается неадекватным объекту, который во всех отношениях его превосходит? Может быть. Но то же самое относится и к универсуму, и ко всему, что в нем находится. Попробуйте дать адекватное выражение булыжника. Главное в вашем рассказе будет упущено, потому что главное – это различие между булыжником и тем, что о нем говорится, точнее говоря, чем булыжник на самом деле и является. Значит ли это, что булыжник невыразим? Ясное дело, что нет, потому что вы можете вновь и вновь упорно рассказывать о нем. Просто булыжник – даже выраженный в речи и подробно описанный, это нечто иное, чем ваша речь. Я называю это не невыразимостью, а молчанием. В чем разница между тем и другим? Молчание может быть выражено, и это, кстати сказать, чаще всего имеет место в наших высказываниях. Несмотря на усилия болтунов и софистов, метаязык остается исключительным явлением, и чаще всего мы, к счастью, говорим не о языке, а о других вещах. Возьмем, к примеру, такие строки поэта Ангелуса Силезиуса (170): «Почему цветет роза? Потому что цветет. Ей нет дела до наших вопросов, восхищения роза не ждет». Эти стихи говорят о чем-то, что само не говорит – но не потому, что роза невыразима, а потому что она молчит – ведь разговаривать она не умеет. Господство тишины – это детское царство.