Генерал мёртвой армии
Шрифт:
Часть вторая
Весну сменило лето. Сквозь чужую землю пробивалась молодая трава. Она покрывала холмы, пышным зеленым ковром устилала долины и склоны гор и, не ведая преград, упорно захватывала каждый клочок земли.
Все начало лета генерал и священник, за которыми следовали албанский эксперт и рабочие, безостановочно колесили по дорогам Албании. Но им так и не удалось эксгумировать всю армию. Разгар лета они провели в пути, и за все лето им довелось отдохнуть не больше двух недель, потому что дела шли не очень хорошо.
На пресс-конференции, которую он провел у себя на родине перед тем, как во второй раз отправиться в Албанию, он даже не пытался скрыть от журналистов свою озабоченность. Да, он действительно запросил у албанского правительства разрешение продлить сроки поисковой экспедиции. Да, действительно, поиски затянулись дольше, чем планировалось. Да, вне всяких сомнений, возникли непредвиденные трудности. Нет, дело вовсе не в проблемах, создаваемых местным правительством. Нет, никаких проволочек со стороны нашего правительства тоже нет, деньги выделяются в достаточном количестве.
Журналисты, задававшие вопросы, как всегда, были бесцеремонны и во всем искали подвох. Отвечая им, он с трудом сдерживался, чтобы не обрушить на них весь свой сарказм: легко тут задавать вопросы, ребята. А вот хоть разок прокатитесь со мной по этим ущельям…
Стараясь быть предельно кратким, он должен был все же упомянуть о некоторых сложностях. Он ничего не говорил о недружелюбии местных жителей, о тоскливых песнях, об отсутствии взаимопонимания, он лишь вновь перечислил все остальное: сильнопересеченная местность, суровая альпийская зима, оросительные каналы, которые, как, вероятно, им всем известно, в коммунистических странах строят гораздо больших размеров, чем это необходимо, прошлогоднее землетрясение, повредившее много могил.
Стоило ему упомянуть о землетрясении, в зале впервые наступила тишина. И по характеру этой тишины на какое-то мгновение ему показалось, что контакт с залом совершенно утрачен: ни он, ни присутствовавшие в зале уже не слышали друг друга.
То же ощущение внезапно наступившей глухоты он испытал, когда впервые наткнулся в албанских архивах на данные о последствиях землетрясения. Неожиданным ударом оно встряхнуло покойников за год до его прилета в Албанию. Невольно поверишь, что это было своего рода предупреждение спящим, чтобы заранее известить их о его прибытии…
Пресс-конференция, как и вся суматоха этих дней: столпотворение у него дома, письма, телеграммы, звонки по телефону — все это осталось позади невнятным гулом, когда он вместе со священником в конце августа вновь сел на самолет, вылетавший в Албанию.
Вид из иллюминатора был прежний, столь же враждебный, как и в прошлый раз, и на пустынной посадочной полосе их ждали все те же люди, и произносили они те же самые слова, с той же холодной улыбкой и с теми же грамматическими ошибками, что и год назад.
Глава семнадцатая
Взгляд генерала на мгновение задержался на фразе: «Обычно мы дни напролет стоим у перил моста и курим». Он хотел было вычеркнуть ее из письма, но рука застыла в воздухе. Он криво усмехнулся, словно признавая свое поражение, и, оставив эту фразу в неприкосновенности, дописал письмо жене до конца.
С тех пор как он обратил внимание, что не только во время беседы с кем-нибудь, но уже практически постоянно у него невольно вырываются переполняющие его сознание обрывки чужих фраз, разговоров посетителей в гостиной у него дома, отрывки из писем или дневников погибших солдат, он пытался бороться с этим наваждением. Но оно, словно поток, прорвавший плотину, было таким сильным, что слова, фразы, а иногда целые рассказы тех, кто давно уже истлел в могиле, чем дальше, тем больше овладевали его сознанием. Они вытесняли все остальное, и он чувствовал, что с каждым днем постепенно уступает.
Порой он успокаивал себя тем, что ничего другого и ожидать не приходилось. Более того, опасение, что, используя слова и фразы покойников, он и сам как бы становится частью потустороннего мира, было уже совершенно бессмысленным. Он и так уже принадлежал им, медленно, день за днем и сезон за сезоном погружаясь в эту вселенную, из которой, что бы он ни делал, выбраться уже не мог.
Теперь он постепенно привыкал к ней, более того, бывали дни, когда вместо прежнего тягостного беспокойства он ощущал своего рода умиротворение. И одновременно с этим холодную радость оттого, что этот мир принял его.
Обычно мы дни напролет стояли, облокотившись на перила моста, и курили или сидели в небольшом деревянном сарае, хозяин которого написал у входа кривыми буквами: «Кофе — Оранжад». Нас, охранявших мост, было шестеро. Это была военная дорога, проложенная австрийцами еще во время Первой мировой войны и с тех пор совершенно заброшенная. Мы прибыли сюда сразу же после завершения восстановительных работ. Солдаты, чинившие мост, построили для нас дот и небольшую казарму. Так что к нашему прибытию все здесь было готово. Тяжелый пулемет мы установили в доте, а легкий на всякий случай держали в казарме.
Местность была пустынная и унылая. Каменистое, усыпанное мелкой галькой плато и только кое-где редкие деревца. Деревня совсем маленькая, едва ли домов десять. Это были каменные дома, у которых вместо окон узкие бойницы, точь-в-точь как у нашего дота.
Сначала мы просто умирали от скуки. Военные машины проезжали редко, а крестьяне относились к нам враждебно. Весь день мы болтались у перил моста и бросали камешки в поток. По ночам несли караул.
Но однажды по горной дороге пришел человек и привел трех ослов, нагруженных досками, ящиками и рубероидом. Это был спекулянт из города. За два дня он воздвиг сарай прямо у моста и у входа написал черной краской: «Кофе — Оранжад».
С того самого дня мы стали его завсегдатаями. Хотя он и написал «кофе» и «оранжад», на самом деле он продавал ракию и красное вино. Проезжавшие мимо солдаты останавливались у сарая и пропускали по стаканчику. Сарай как-то оживил это мрачное место. Случалось, и крестьяне захаживали туда и выпивали. Но им не нравилась тамошняя ракия и тем более вино. У них были другие заботы. Они приходили менять куриные яйца на патроны. Нам это было строго-настрого запрещено, но мы все это делали. Ночью в карауле выпускали почем зря очередь, а на следующий день заявляли, что истратили патронов вдвое больше, чем на самом деле. Сэкономленные патроны мы меняли на яйца.
Но эта ночная пальба до добра не довела. Мы вроде как сами накликали на себя беду. Через некоторое время нас действительно стали обстреливать партизаны. Если бы не дот, они бы с нами сразу разделались.
Первого убили на мосту во время ночного караула. Партизаны, похоже, пытались взорвать мост, но не смогли, потому что часовой поднял тревогу. Утром мы его обнаружили мертвым у перил. Он лежал в странной позе, с открытым ртом. Вы видели фильм «Смерть велосипедиста»? Когда я смотрел этот фильм, я чуть не заорал в кинозале. Он лежал точно так же.
Через две недели погиб второй. Практически при тех же обстоятельствах. Мы подозревали, что стреляли крестьяне, но не были в этом уверены. Патронов мы им больше не давали. Да что толку! Было уже поздно.
Когда убили третьего, часовым приказали не выходить больше на мост. С солдатами, сменившими убитых, прислали прожектор и установили его на доте. Теперь по ночам мост периодически освещался. В луче прожектора он казался просто жутким, сотни черных железяк перекрещивались, напоминая черную гигантскую сороконожку. Бывало, в полночь я как завороженный смотрел на заливающий его холодный ослепительно-белый свет и говорил себе: этот мост сожрет нас всех, одного за другим.
Партизаны никак не хотели оставить мост в покое.
Четвертого солдата убили той же ночью, когда ранили меня. Я совершенно ничего не помню, лишь то, как, придя в себя, увидел, что меня водрузили на осла, а осел медленно идет по мосту. Доски скрипели под его копытами. Было утро. Серое зимнее утро. Словно оцепенев, я смотрел на бесчисленные металлические скобы моста, проплывавшие перед моими глазами, и чувствовал, что мое сердце сжала невидимая рука, ледяная, словно железо.
Когда осел миновал мост, я с усилием повернул голову и в последний раз взглянул на мост, дот, мрачные дома крестьян на плато, могилы товарищей возле опор моста (новую могилу еще не начали копать) и рядом с ними деревянный сарай с издевательской надписью «Кофе — Оранжад».
Генерал курил, сидя на обломке бетонного блока. Рабочие копали на скользком склоне, у опор моста. Повсюду были разбросаны куски бетона с торчащей из них ржавой перекрученной арматурой. Новый мост был выстроен в нескольких десятках метров ниже по течению, там, где проходила новая дорога. Старая горная дорога уже заросла кустарником.
Взрыв наверняка был просто ужасным, подумал он. Мост разорвало посередине, и тяжелые куски бетона долетели до самого дота и даже дальше, усыпав берег ручья. Возле моста стоял старый деревянный сарай, над входом которого еще можно было разобрать полустершуюся надпись «Кофе — Оранжад».
Неделю назад, когда они приехали сюда, сарай, так же как мост, дот и часть автострады, был разрушен. В рубероиде, покрывавшем крышу, в нескольких местах зияли дыры, часть досок оторвана. Но два дня спустя из соседнего городка прибыл продавец автолавки. Он привез с собой сигареты, коньяк и кофеварку. Это с его стороны была выгодная затея, потому что кроме пяти постоянных рабочих они наняли еще семь временных, и всем им, включая водителей, эксперта и священника с генералом, предстояло провести здесь две долгие утомительные недели. Продавец обосновался в старом сарае, прибив предварительно пару-тройку досок и придавив камнями куски рубероида, чтобы они не болтались на ветру.
Сарай внес оживление в их жизнь. По утрам рабочие, прежде чем приступить к делу, пили кофе или пропускали по рюмке фернета. Днем вокруг вертелись крестьяне, часами напролет глазевшие на раскопки.
И сейчас генерал наблюдал за тем, как двое из них что-то объясняли старому рабочему, показывая руками куда-то в сторону опоры моста.
Кто из них стрелял в часовых? — задавал себе вопрос генерал всякий раз, когда кто-то из местных входил в сарай или выходил оттуда. Они провели здесь уже неделю, и генерал узнавал уже большинство в лицо.