Генерал мёртвой армии
Шрифт:
Похоже, священник чувствует себя здесь совершенно лишним, подумал он. А он сам, лишний он здесь или нет? Это был очень сложный вопрос. Но теперь что сделано, то сделано. Мы уже тут. Лишние мы тут или нет, уйти будет чрезвычайно трудно. Легче отступать под пулеметным огнем, чем встать сейчас и уйти с этой свадьбы.
Ты и сам понимаешь, что ты здесь лишний. Ты чувствуешь, что кто-то здесь, на свадьбе, проклинает тебя, потому что проклятие матери — самое страшное из всех проклятий. И хотя тебя приняли с почетом, ты понимаешь, что не нужно было приходить сюда. Ты пытаешься это скрыть, но не выходит. У тебя дрожит рука, когда ты поднимаешь рюмку с ракией, и перед твоими глазами проходят жуткие видения.
Снова зарокотал барабан. Зарыдала гэрнета [9] . Ей вторили скрипки. Пришли еще несколько запоздавших гостей в мокрых насквозь гунах. Из-за разлива реки у них весь вечер пошел насмарку. Они обнялись со всеми по очереди и уселись за стол.
Похоже, свадьба для них — нечто святое, подумал генерал, иначе они не стали бы добираться сюда в такое ненастье. Дождь как из ведра. Как раз такие и заливают плохо выкопанные могилы.
Говорят, ты собираешь своих мертвых земляков. Может, ты и многих уже собрал, и соберешь еще больше, может, ты даже всех соберешь, но знай, что одного тебе ни за что не найти, никогда, во веки веков, так же как мне не увидеть во веки веков мою дочку и моего мужа, осталась я одна-одинешенька. Как бы мне хотелось рассказать тебе о том, кого ты никогда не найдешь, но я не стану, потому что я не такая гадюка, чтобы отравить праздник людям. Ведь она была моей доченькой, а я была ее мамой. Как говорили старики, стала матерью, не наплачешься… Обо мне сказано, слышишь, проклятый. Ну и дождь лил той ночью, прямо как сегодня. Все было залито водой. Яму невозможно было вырыть — она сразу наполнялась водой, совершенно черной водой, затхлой, словно вытекавшей из самой ночи. И все же я вырыла яму. Но я тебе об этом не расскажу, нет.
9
Народный духовой музыкальный инструмент типа кларнета.
Генерал закурил сигарету, и, на удивление, сигарета показалась ему крохотной и беспомощной по сравнению с огромными вересковыми трубками, длинными и черными, которые держали в своих морщинистых руках старики. Они затягивались после каждой фразы, словно поддерживая с их помощью степенный ритм беседы.
Хозяин дома, тот самый старик, который встретил их в самом начале, подошел и сел рядом с генералом, в руках у него была такая же трубка, как и у всех остальных стариков. На груди у него на черном сукне блестела желтая медаль. Генерал часто видел такие медали у крестьян, и за каждой такой медалью ему чудилось бледное лицо убитого солдата из его армии. Он улыбнулся старику, морщинистое лицо которого напоминало потрескавшийся ствол дерева. Человек, сидевший рядом с ним, тот, который велел ему в самом начале поднять бокал, перевел ему первые слова старика. Хозяин дома просил извинения, что не может уделить ему должного внимания, потому что не все гости еще пришли и ему полагается встретить всех.
Генерал, кивая, проговорил несколько раз: «Конечно, конечно» и «Благодарю вас». Старик помолчал и неторопливо затянулся своей трубкой. Затем спокойно спросил его:
— Из каких мест к нам?
Генерал ответил.
Старик задумчиво кивнул, и генерал понял, что тот никогда не слышал о его родном городе, хотя это был большой и известный город.
— А жена, дети у тебя есть? — снова спросил его старик.
Генерал ответил, и старик сказал:
— Дай бог им здоровья, и жене, и детям.
Он снова затянулся трубкой, и на лбу у него появились глубокие морщины. Казалось, он собирался что-то сказать. Генерал испугался, что старик заговорит как раз о том, о чем он меньше всего хотел здесь услышать.
— Я знаю, зачем ты приехал, — сказал старик совершенно спокойно, и генералу словно нож всадили в сердце. С того самого момента, как он пришел на эту свадьбу, он старался забыть, зачем он здесь, потому что ему казалось, что тогда и другие об этом забудут. Он хотел бы оказаться здесь сегодня в качестве простого туриста, интересующегося обычаями древнего народа, чтобы потом вечерами рассказывать о них друзьям. Но вот, в конце концов, начался этот чертов разговор, и генерал впервые пожалел, что пришел на эту свадьбу. — Да, — продолжал старик. — Это хорошо, что ты собираешь убитых солдат, потому что каждый раб Божий должен покоиться у себя на родине.
Генерал молча кивнул в знак согласия.
Старик выбил трубку и задумался, не сводя глаз с пепельницы.
— С погодой тебе не повезло, — сказал он.
Генерал снова кивнул, соглашаясь.
Старик глубоко вздохнул.
— Как говорится, дождь и смерть найдешь где угодно…
Генералу показалось, что в последней фразе заключен какой-то таинственный смысл, которого он не уловил, но он не осмелился попросить, чтобы ему перевели ее еще раз.
Старик тяжело поднялся и извинился, что ему нужно встречать и провожать к столу других гостей.
Генерал с облегчением выпил. Настроение у него опять поднялось. Опасность провокации миновала, теперь он мог беззаботно сидеть и пить сколько душе угодно.
— Видите? — снова спросил он священника. Язык у генерала начал слегка заплетаться. — Они нас уважают. Я же говорил, кто старое помянет… Что вы сказали?
— Я сказал, что в таких ситуациях нелегко разобрать, где заканчивается обычай, а где начинается уважение, — ответил ему священник.
— Генералов всегда уважают. — Генерал выпил еще рюмку. — Знаете, что я подумал? — он наклонился к священнику, глаза его при этом лукаво блеснули. — Мне хочется встать и потанцевать.
Священник был поражен.
— Вы это серьезно?
— А почему бы и нет?
Священник, помрачнев, покачал головой.
— Я вас сегодня просто не понимаю.
Генерал разозлился.
— Хватит меня опекать, я не ребенок. Оставьте меня в покое, черт вас побери. Я не хочу, чтобы кто-то мною командовал. Хочу развлекаться.
— Потише, — сказал священник. — Нас услышат.
— Почему за генералами все время кто-то следит? Когда наконец прекратится эта отвратительная практика?
Священник взялся рукой за лоб, словно говоря: этого только не хватало.
— Пойду танцевать, и точка.
— Но вы же не умеете, вы будете выглядеть смешным.
— Я не буду выглядеть смешным. Танцы у них простые. И потом, перед кем я могу выглядеть смешным — перед этими крестьянами?
Священник снова схватился рукой за голову.
Мне сказали, что сегодня в клубе ты расспрашивал именно о нем. Похоже, ты давно его ищешь и не можешь найти. Почему же ты так долго ищешь этого проклятого полковника? Может, он был твоим другом? Ну конечно, он был твоим другом, раз ты его так упорно ищешь. Вечером в селе расспросили всех до единого, ведь все знают, что он гниет в земле где-то тут, рядом, но никто и представить не может, где именно. Ты уедешь отсюда без своего друга, твоего проклятого друга, сломавшего мне всю жизнь. И убирайся отсюда как можно скорее, потому что и ты тоже проклят, как и он. Теперь ты сидишь смирный, как ягненок, и улыбаешься, глядя на танцующих, но я-то знаю, что у тебя на уме. Ты думаешь, придет день, и ты ворвешься в наши края со своей армией, и камня на камне не оставишь, и все сожжешь, и всех убьешь, как это делали твои друзья. Не нужно было тебе приходить на эту свадьбу. Почему у тебя не ослабли колени, когда ты отправлялся сюда? Хотя бы из-за меня, из-за выжившей из ума старухи, из-за меня, горемычной. Но что это? Ты собираешься танцевать? Ты осмелился идти танцевать? Ты улыбаешься? Ты встаешь?! И никто тебя не останавливает?! Прогоните его! Что же вы делаете! Это уж слишком! Грех-то какой!
Пушечным громом ударил барабан. Зарыдала гэрнета, ей вторили тонкими женскими голосами скрипки. Посреди комнаты вспыхнул и начал разгораться танец, сначала танцевали двое, потом трое, потом вся свадьба пустилась в пляс.
Генерал взглянул на танцующих. Потом на священника. Потом снова на танцующих. Снова на священника. На танцующих. На священника. На танцующих. Но…
Генерал поднялся. Теперь уж чему быть, того не миновать. Он стоял, словно оцепенев, собираясь войти в круг танцующих. Ему показалось, что этот круг — пламя огромного костра. Два-три раза он протягивал руки и тут же отдергивал их, словно обжегшись. Танец волчком кружился перед ним. Старик хозяин падал на колени, вскакивал, топал ногой, словно говоря «вот так и никак иначе», размахивал белым платком, отрываясь от своего партнера, крутился и приседал, и казалось, что он вот-вот упадет на землю, словно скошенный острым серпом, затем снова поднимался и снова падал, как от удара молнии, и снова мгновенно воскресал среди раскатов грома. Барабан гремел все яростнее, голос гэрнеты накатывался волнами, будто сдавленно рыдал какой-то великан, и струны скрипок ожили и извивались, как змеи. Ритм барабана все убыстрялся, и теперь сквозь плач скрипок казалось, что начался камнепад в гулкой пещере. Генерал продолжал стоять. У него закружилась голова от этого сумасшедшего волчка, опасного и сверкающего. Он не понял, как долго это все продолжалось. Будто в тумане он увидел на одно мгновение мокрые от пота лица музыкантов, горло гэрнеты, поднимавшееся и опускавшееся в дыму подобно стволу зенитки, закрытые в экстазе глаза танцоров. Потом вдруг барабан смолк, струны скрипок замерли, и все было чудесно, и все это продолжалось бы прекрасно до полуночи, а то и до рассвета, но именно в тот момент, когда все возвращались на свои места, раздался стон. Генерала будто кольнуло что-то. На свадьбе было очень шумно, но, как ни странно, все услышали этот стон. Никто и представить себе не мог, что стон старой Ницы может оказаться таким громким.
— Ой-ой-ой, — причитала она тонким голосом. В воцарившейся вдруг глубокой тишине прекрасно слышен был не только ее плач, но даже ее прерывистое дыхание. Но тишина продолжалась всего одно мгновение. Генерал увидел, как в тот же миг к старухе кинулись люди, там началась суматоха; кто-то выкрикнул что-то, а потом, похоже, эта несчастная старуха, заголосившая вдруг непонятно почему, успокоилась.
Если бы старуха и в самом деле успокоилась, как решил генерал и окружавшие ее люди, все было бы в порядке и, возможно, генерал досидел бы там до полуночи, а то и до рассвета, но дряхлая Ница снова зарыдала. Похоже, никто не мог ее успокоить, но мало этого; она вскрикнула, стоявшие вокруг громко заговорили, и вновь ее вопль заглушил все голоса, и веселье разом оборвалось, словно ножом отрезало. К старой Нице бросились еще люди, мужчины и женщины, и генералу показалось, что чем больше людей собиралось вокруг нее, тем громче она рыдала. Музыканты начали было играть, но старуха заголосила еще сильнее, и инструменты смолкли, словно испугавшись. Генерал увидел, что толпа вокруг нее качнулась, словно что-то ее толкнуло изнутри, и в конце концов старуха вырвалась из нее и очутилась прямо перед ним. Только сейчас он увидел ее изможденное желтое лицо, полные слез вытаращенные глаза, высохшее тело. Что с ней, что ей нужно, почему она плачет? — спрашивал внезапно протрезвевший генерал. Но никто ему не ответил. Люди бросились к старухе, две женщины взяли ее под руки и хотели ее по-хорошему увести, но она закричала, вырвалась и подошла прямо к генералу. Он увидел ее искаженное ненавистью лицо, не понимая, что происходит. Она что-то кричала, отчаянно жестикулировала, вопила прямо ему в лицо, а он стоял перед ней, бледный как воск. Это продолжалось всего лишь какое-то мгновение, затем старуху оттащили от него. Она вновь вырвалась, но в этот раз, вместо того чтобы приблизиться к генералу, бросилась к двери и выбежала наружу.