Генерал мёртвой армии
Шрифт:
Последняя мысль его поразила… Генерал поднимает бунт против собственной армии… Всегда происходило как раз наоборот: войска восставали против генерала… Но в этом всеобщем хаосе все было шиворот-навыворот.
Священник так и стоял с вытянутой рукой.
— Я ни о чем не забываю, — проговорил хриплым голосом генерал. — Я просто хочу, чтобы мы немного развеялись.
Не дожидаясь ответа, он надел длинный плащ и вышел.
Священник последовал за ним.
Глава двадцатая
Свадьбу играли в доме в самом центре села. Еще издали они увидели яркие огни, в свете которых дождь, казалось, шел еще сильнее. Несмотря на непогоду, ворота дома были распахнуты, и на широком крыльце стояли люди. Весь переулок рядом с домом был оживлен, полон шорохов и разных звуков. Они молча шли вдвоем, в длинных черных плащах, и в переулке слышны были их шаги — тяжелая поступь генерала, широко шагавшего, не разбирая дороги, прямо по лужам, и легкая быстрая походка священника.
На мгновение они остановились у входа, где под навесом курили и тихо переговаривались несколько празднично одетых молодых парней. Затем вошли внутрь, генерал первым, священник за ним. В доме было полно женщин и детей, стоял сильный шум. Барабан смолк, и где-то в глубине дома стали слышны голоса мужчин. В прихожей произошла небольшая заминка: кто-то поспешил в комнату и что-то сказал, к ним навстречу вышел старик, явно удивленный. Он приветствовал их, приложив руку к сердцу, и помог им снять плащи, которые повесил рядом с крестьянскими Гунами. Когда они вошли в большую комнату, сопровождаемые хозяином дома, все оживились, стали перешептываться, вытягивать головы — словно по рощице, поросшей яркими цветами, пронесся резкий порыв ветра.
Генерал не ожидал, что это произведет на него такое сильное впечатление. Он настолько растерялся, что поначалу все видел смутно, какое-то мельтешение цветных пятен, словно искры из глаз посыпались после сильной оплеухи.
Кто-то усадил его за стол, что-то сказал ему, и он приветственно покивал головой, пробормотав сквозь зубы несколько слов на родном языке, адресованных неизвестно кому.
Только когда вновь глухо зарокотал барабан и резко взвизгнула скрипка, а гости снова принялись танцевать, он стал понемногу приходить в себя. Затем он услышал звон бокалов, и кто-то рядом сказал на его языке: «Нужно выпить!» Он послушался совета и выпил. Тот же голос принялся что-то объяснять, но генерал был еще не в состоянии четко воспринимать окружающее, он и сам не мог понять, отчего вдруг так растерялся.
Теперь свадьба показалась ему огромным живым существом, которое дышало, двигалось и одурманивало все вокруг своим горячим опьяняющим дыханием.
Лишь спустя некоторое время генерал окончательно пришел в себя. Тут только он заметил мальчишек, не сводивших с него восторженных глаз. Они наклонялись друг к другу, показывая пальцами в его сторону, и что-то пересчитывали, наверное золотые пуговицы мундира или нашивки, потом переговаривались, покачивая головами и, похоже, не соглашаясь друг с другом.
Затем генерал разглядел и все остальное. Он увидел стариков с огромными усами, сидевших, скрестив ноги, на небольшом возвышении вдоль стены, они степенно беседовали, посасывая длинные трубки; невесту в белом, очаровательно разрумянившуюся от смущения; мечущегося туда-сюда вспотевшего жениха; сбившихся в кучки девушек, хихикающих и шепчущихся по углам, словно ничего другого они и не умели, кроме как хихикать и перешептываться; молодых парней, с деланой серьезностью затягивающихся сигаретным дымом; потных чернявых музыкантов; непрерывно снующих из комнаты в комнату озабоченных женщин и, наконец, одетых в черное молчаливых старух с изможденными иконописными лицами.
Затем генерал стал следить за ловкими движениями ног, бьющих пятками об пол, шуршанием многочисленных складок белоснежных мужских фустанелл [8] , абсолютно белых, как снег в Альпах, откуда он только что спустился, за длинными цветистыми тостами, которые, если их перевести, не имели никакого смысла; стал вслушиваться в суровые мужские песни, напоминавшие о внезапно наступающих в горах сумерках, в протяжные и жалобные женские песни, которые, казалось, опирались на могучие плечи мужских песен и шли рядом с ними, скромно потупив глаза.
8
Часть национального костюма в Южной Албании, напоминающая юбку.
Генерал разглядывал происходившее вокруг и ни о чем не думал. Только пил ракию и все время улыбался, сам не понимая, кому и чему улыбается.
Я не знаю, из какой ты армии, потому что я никогда не разбиралась в военной одежде, а теперь я уже слишком стара, чтобы научиться этому, но ты иностранец, один из тех, что приходили нас убивать, это видно издалека. По знакам, которые ты носишь, видно, что ты большой специалист в проклятом ремесле завоевателя, и ты один из тех, что превратили меня в получеловека, в больную, выжившую из ума старуху, которая приходит на чужую свадьбу и сидит в углу, беззвучно бормоча что-то про себя, словно тронутая. Никто не слышит, что я тут бормочу, потому что у всех большая радость, и я, убогая, не хочу портить другим веселье. И потому, что я не хочу портить им веселье, я и сижу здесь в углу и шевелю губами, тихо проклиная тебя, совсем тихо, чтобы никто не услышал. Я не могу понять, как посмел ты прийти на эту свадьбу, как тебя только ноги принесли. Сидишь тут за столом и улыбаешься как придурок. Вставай сейчас же, надевай свой плащ и убирайся в дождь, туда, откуда пришел. Неужели ты не понимаешь, что ты здесь совершенно лишний, будь ты проклят?!
Женщины продолжали петь. Генерал почувствовал, как в груди у него разливается тепло. Ему казалось, что он купается в потоке огней и звуков. И эти огни и звуки, словно изливавшиеся на него из горячего источника, смывали с его тела могильный тлен, запах разложения и смерти.
Теперь, когда его смущение прошло, генерал оживился. Ему хотелось общаться, произносить красивые фразы, выслушивать такие же в ответ. Он поискал глазами священника. Тот сидел напротив него за столом, напряженно уставившись в одну точку.
Генерал наклонился к нему, чтобы поговорить.
— Видите, как здесь хорошо?
Священник промолчал.
Генерал напрягся. Он чувствовал, что время от времени в него впиваются, словно бесшумные стрелы, взгляды окружающих. Они вонзались повсюду, чаще всего в знаки различия и редко, очень редко, прямо ему в глаза. Темные и тяжелые стрелы мужчин и легкие, быстрые и неуверенные женские стрелы.
«Словно раненая, но гордая птица, полетишь ты…»
— Ведь хорошо, правда? — вновь заговорил он со священником. Но священник опять ничего ему не ответил. Он быстро взглянул, словно говоря «возможно», и отвел глаза.
— Эти люди нас уважают, — сказал генерал. — Это совершенно очевидно.
— Смерть уважают везде.
— Смерть… Не думаю, что она отпечаталась у нас на лице, — проговорил генерал. Он хотел улыбнуться, но у него не получилось. — Война давно уже закончилась, — продолжал он. — Кто старое помянет… Я уверен, что никто на этой свадьбе не видит в нас врагов. Посмотрите, как все веселятся.
Священник промолчал. Генерал решил больше не заговаривать с ним, но постоянно цеплялся взглядом за какие-то детали его черного одеяния.