Чтение онлайн

Ее лицо заливается еще более густым румянцем, и она издает звук, мягкий и жаждущий, который приводит мои нервы в победоносное неистовство. Она близко. Я чувствую это по растущей скользкости на моих пальцах, вижу это по выражению ее лица. Между ее бровями появляется эта отчаянная морщинка, и я задаюсь вопросом, не притворяется ли она, не симулирует ли все это, но затем она ахает, за чем следует глубокий вдох, ее рука сжимается вокруг моего члена, пока она содрогается на моем боку.

Я бы никогда не признался в этом, но именно удовлетворение от того, что я заставляю ее так выглядеть, такзвучать, заставляет меня кончить, жестко и быстро — слишком быстро — проливаясь прямо ей на руку. Это должно казаться разочаровывающим — наблюдать, как она достигает этого глубокого, сотрясающего все тело, всепоглощающего пика, в то время как мой член просто жалко извергает абсурдное количество спермы, но это не так.

Это ощущается как победа, и нет ничего лучше этого.

— Блядь, — бормочу я, не понимая, относится ли это к оргазму, к грязи или к тому, что мне снесло крышу.

Она смотрит на меня, верхний свет в спортзале ярко освещает меня, и я не уверен, что это вообще имеет значение.

Лавиния

Прошло примерно двадцать четыре часа с тех пор, как я была в спортзале на Семейном Ужине, или, как я теперь буду его называть — тот вечер, когда Сай понял, как довести девушку до оргазма. Я могу сказать, что он думает об этом, когда мы заходим на Пятничную Ярость, потому что украдкой наблюдаю, как его взгляд метнулся прямо к рингу. Его спина напрягается, и у него появляется эта странная, дерганая походка, которая означает, что у него встает член.

Я сдерживаю усмешку, потому что вид этого красивого, неповоротливого зверя, краснеющего от смущения из-за всего, что хоть отдаленно связано с сексом, не перестает быть забавным. Более мрачная правда заключается в том, что в ту самую минуту, когда мой отец передал меня Дэниелу Пэйну, я знала, что большой частью цели моей жизни будет ублажение мужчин. С годами у меня было много свободного времени, чтобы обдумать, что это может за собой повлечь. При каждом стуке в дверь мотеля, при каждом шаге по ступенькам в подвал я морально готовилась к этому, уверенная, что настало время оправдать свою «ценность». Я представляла себе наихудшие из возможных сценариев. Старые, богатые, чудовищные мужчины, заставляющие меня встать на колени. Боль. Деградация. Насилие. Унижение.

Я не ожидала того, что произойдет между мной и Герцогами. Ну, по крайней мере, с двумя из них, потому что Ник, безусловно, оправдал все худшие ожидания. Но Реми и даже Сай?

Все не так уж плохо.

Новое крошечное, но назойливое беспокойство на задворках сознания вспыхивает с новой силой: а вдруг Сай все это время был прав на мой счет? Меня забрали и присвоили, и я нашла удовольствие в тех же самых руках, что оставляли на мне синяки, так что, возможно, я действительно просто шлюха.

Потому что уже несколько дней я пиздец как возбуждена.

— Я пойду проверю Маму Би и удостоверюсь, что все готово для предварительного боя, — говорит Сай, теребя подол своей рубашки. Сай обычно очень опрятный засранец, поэтому я интуитивно поняла: когда он носит рубашку навыпуск, это попытка скрыть монстра в штанах. Прежде чем раствориться в растущей толпе, он встречается взглядом с Реми, и они оба приподнимают подбородки — между ними происходит безмолвный разговор. Я умею его читать, и он означает: «Следи за ней».

Не могу понять, волнуются ли ониза меня илииз-за меня.

Чего они не понимают, так это того, что впервые в жизни я не чувствую желания сбежать. Я еще не решила, кем это меня делает. Слабой, потому что легла на спину и приняла дерьмовые карты, которые сдала мне судьба? Или это сила — копаться и находить те стороны роли Герцогини, которые могут сработать мне на пользу?

Я не знаю.

Когда я вернулась домой после урока прошлой ночью, я пошла в комнату Реми и смотрела, как он рисует. Это был небольшой холст, но по нему этого нельзя было сказать — он был неистовым, покрытым черным и красным пигментом, и его глаза едва следили за мной, пока я забиралась под его простыни и клала голову на его подушку. Я смотрела, как он двигается, и позволяла его энергии питать меня, строить меня, формировать меня.

По большей части, я просто чувствую себя готовой.

Реми смотрит на меня и делает двойной моргающий взгляд, его брови сходятся на переносице.

— Ты стала темно-фиолетовой. — Его пальцы призрачно касаются моего лица. — К чему весь этот аметист, красавица?

В последние пару ночей в нем кипит энергия, которая мне не нравится. Зрачки большие и черные, он слишком дерганый, отвлекается легче обычного. Даже сейчас он держит маркер в зубах, рассеянно покусывая колпачок, его челюсть сжимается и напрягается.

Он под кайфом.

— Я не фиолетовая, — говорю я ему, не совсем понимая, что это значит, но ненавидя то, как тонко он стал чувствовать смену моих эмоций. Мне нужно многое скрывать, и чем больше Реми концентрируется на мне, тем сложнее это становится. Поэтому я плавно лгу: — Просто там шумно, а я не привыкла ко всему этому хаосу. — Я тереблю оборки на своей рубашке. — Или ко всему этому вниманию.

— Сай бы назвал это классическим синдромом второго ребенка или типа того, — говорит он, выгибая бровь. Если не считать рваных джинсов, которые идеально сидят на каждой части его нижней половины тела, на нем черная рубашка на пуговицах с закатанными рукавами и ботинки, которые он получил от Джейд.

— В моей домашней жизни не было ничего «классического», — возражаю я, но, вероятно, он не так уж и неправ. Меня учили быть невидимой, тихой, незаметной и неслышной — чтобы дать Летиции место для сияния. Это не то, что подготовило бы меня к роли Герцогини.

Он кладет руку чуть выше V-образного выреза моего декольте, плотно прижимая ладонь к коже.

— Ты нервничаешь.

— Я не нервничаю.

Я абсолютно точно нервничаю.

Прямо сейчас я должна быть с Ником, готовить его к бою, играть роль внимательной ринг-девочки. Мы не оставались наедине с тех пор, как вместе чинили часы и он предложил пойти к Баронам вместе со мной. У нас с Ником появилась еще одна общая тайна, и из-за нее я чувствую себя как на иголках — видимо, аметистово-фиолетовой — как будто что-то не так. Это немного похоже на то щекотание в горле перед тем, как заболеть. Как раз та самая вещь, которая заставит его думать больше, чем следует.

Ладонь Реми все еще плотно прижата к моей груди, но он вынимает маркер изо рта и обводит мои ключицы колпачком.

— Здесь бы сексуально смотрелась татуировка, — говорит он, склонив голову, будто уже видит ее. — Я просто жду правильного шепота. Ты ведь позволишь мне, да? Когда придет время? — Его зеленые глаза давят на меня, как широкая темная бездна, и я почти готова сказать ему правду. Что я хотела бы, чтобы мы сейчас были в его комнате. Я бы позволила ему рисовать на мне, набивать татуировки, трахать меня. Все, что он захочет.

— Ты мой Герцог, — отвечаю я, и мои ресницы трепещут, когда его рука скользит вверх по груди, обхватывая горло. — Мое тело принадлежит тебе.

Слова не кажутся такими горькими, как должны бы, и хотя отчасти причина в том, что я смирилась с этим как со средством для достижения цели, остальное — куда сложнее.

Когда дело касается Реми, мое тело в надежных руках.

Удерживая меня за затылок, он притягивает мое лицо к своему, прижимается лбом к моему и тихо говорит:

— Иди, будь хорошей Герцогиней и подготовь Ники к матчу. Он не укусит.