Чтение онлайн

– Моя владычица, тебя кто-то расстроил? Ты как будто чем-то обеспокоена.

– Немного… Хотя скорее озадачена. Что, так заметно?

– Нет. Просто я вижу тебя каждый день, Великая, и очень люблю тебя, поэтому подмечаю всякие мелочи.

– Я тоже люблю тебя, милая, – улыбнулась Лиммена.

– Я встретила Айна, когда он выходил из твоих покоев. Надеюсь, это не он тебя огорчил? Иногда этот парень бывает несносным.

– Не настолько, чтобы я огорчилась. Всего лишь немного озаботилась.

– Даже если он доставил тебе всего пару неприятных минут, это уже слишком много, Великая, – вздохнула служанка.

– Если при этом он все-таки окажется полезен, то как-нибудь я эти две минуты перетерплю.

– А, так вот что он имел в виду! – воскликнула Рэме, округлив глаза, и даже руки ее замерли.

– А что он имел в виду? – спросила царица, одновременно жестом давая понять, чтобы девушка пришла в себя и не медлила с прической.

– Он сказал, что ты ни за что его не накажешь, потому что он тебе очень важен и нужен, он для тебя очень полезен, и ты прекрасно об этом знаешь.

– Вот как? А с чего это у вас вообще зашел такой разговор?

– Ох, Великая, да это все мой проклятый язык, – покаялась девушка. – Надеюсь, ты меня за это извинишь. Айн шел по коридору уж больно счастливый, вот я и спросила, чему это он так радуется... Ну да, признаю, с издевкой спросила, ты же меня знаешь... Он огрызнулся, а я сказала, что таких грубых и дерзких неплохо бы отхлестать хворостиной. Он ответил, что это не мне решать, а я ему напомнила, что он и господам дерзил, еще тогда. Ну и вот, слово за слово… и потом он и выдал ту фразу.

Лиммена промолчала, наблюдая в зеркало, как Рэме обвивает множество тонких кос вокруг ее головы, а остальные волосы собирает в пышный узел высоко на затылке, украшает его спицами, шпильками и заколками.

Если что и осталось у Лиммены на память из юности, так это густые блестящие волосы, в которых было еще не так много седины. А вот свет глаз, гладкость кожи и привлекательные округлости тела похитила болезнь, унесли прожитые года. Особенно заметным это становилось рядом с юной служанкой, чья белая кожа сияла, глаза лучились, а движения казались легкими и будто невесомыми. Впрочем, царица знала, что за этой нежной хрупкой красотой скрывался расчетливый мстительный ум, и когда-то именно он стал одной из причин, по которой она приблизила девушку к себе.

Сейчас Рэме явно не просто так завела с ней этот разговор об Айне. Она чего-то хотела, о чем нельзя – не принято – просить господ напрямую. Самое забавное, что девушка отлично сознавала, что Лиммена об этом догадается. За столько лет – с самого детства Рэме – они вообще неплохо научились понимать друг друга, но ритуал общения между госпожой и служанкой оставался прежним. Оттого-то девушка и начала беседу издалека.

– Может, и не стоило проявлять к нему снисхождение, – сказала Лиммена. – Полагаешь, надо было приказать его высечь?

– О, Великая, лишь ты одна можешь это знать, – покачала головой девушка, но царица заметила промелькнувшую на ее лице злобную радость. – Я просто отметила, что он часто ведет себя неподобающе, однако не мне решать, что с этим делать… А ты сама как считаешь?

«Что ж, Рэме, – подумала царица, – пожалуй, я сделаю тебе этот подарок».

– Я думаю, что какое-нибудь наказание он точно заслужил. Так почему бы и не хлыстом?

Эта мысль действительно показалась Лиммене удачной. Мало того, что ей было приятно побаловать свою служанку, так еще и у Айна, глядишь, поубавится спеси. А то он слишком привык к безопасности, прислуживая Вильдэрину, и слишком смело себя держал.

Сегодня Лиммена отпустила его, потому что не смогла вот так сходу придумать подходящее наказание: выдавать его Элимеру или связанным доставлять в комнату Рэме было бы глупо, а нехитрая мысль о том, чтобы его высечь, просто не пришла ей в голову. Царица уже и не помнила, когда в последний раз отдавала подобный приказ. Безусловно, рабов карали и таким образом, но для этого не требовалось личного распоряжения правительницы, и обычно она знать не знала, кого, за что и каким образом наказывают. Сейчас же, в отличие от обыкновения, она сама должна была дать указание.

– Как только закончишь с прической, милая, – произнесла Лиммена, глянув на Рэме с улыбкой, – то будь добра, сходи к Уиргену и передай мое распоряжение насчет Айна. Пусть его запрут в подвале, чтобы поразмыслил над своим поведением, а на закате высекут. Число ударов пусть Уирген определит сам, но я думаю, что двадцати хворостин ему хватит.

– Разумеется, моя владычица, я все передам, – милым голосом сказала довольная Рэме.

Царица и не сомневалась, что девушку порадует такой подарок.

***

Незнакомый стражник втолкнул Аданэя в сырую холодную каморку в подвале дворца. Заставив его опуститься на колени, просунул через ошейник длинную цепь и соединил ее концы на торчащей из стены скобе, скрепив их замком. Затем вышел, и снаружи тоже щелкнул навесной замок.

Теперь-то Аданэй понял, почему эти тонкие рабские ошейники еще и такие свободные – вовсе не для того, чтобы не натирали шею, как он прежде думал, а для того, чтобы цепь свободно проходила. Ну или веревка.

В сердцах он потянул и дернул за цепь, и металлические звенья противно лязгнули.

«Сожри Ханке эту иллиринскую шлюху! – мысленно обругал Аданэй царицу. – Посадила на привязь, как паршивого пса!»

Зная, что его должны высечь, но не зная когда, он с ужасом прислушивался к доносящимся из-за двери звукам: палач мог прийти в любую минуту.

Главное, чего Аданэй не понимал, так это зачем царица сначала его отпустила, а потом, когда он успокоился и уже решил, что спасен, велела подвергнуть мучительному и унизительному наказанию. Чтобы поиздеваться? Или это Рэме что-то ей наплела? С нее станется. Мерзавка как раз угрожала ему карой, когда он встретил ее в коридоре. Ему стоило отнестись к этому серьезнее. Хотя, с другой стороны, это ничего бы не изменило, ведь в тот момент он уже вряд ли мог на что-то повлиять.

Аданэю захотелось встать и пройтись по каморке, чтобы хоть немного сбросить напряжение и согреться, но даже чтобы просто подняться на ноги, ему пришлось сильно приблизиться к стене, иначе цепь не давала распрямиться. Тут не походишь…

Он сознавал, что это не худшее положение из тех, в которых он оказывался со времени поединка с Элимером, но легче от этого не становилось. К этому, наверное, невозможно привыкнуть, и он и сейчас, как раньше, испытывал все тот же страх, те же злость и уныние, смешанные с надеждой.