Гибель отложим на завтра . Книга II дилогии
Шрифт:
В этот раз он не стал избегать ее ласки, как при последней такой ее попытке, вместо этого перехватил запястье и прижался к ее ладони щекой. Его собственные пальцы подрагивали. Он закрыл глаза и шумно втянул ноздрями воздух, уткнувшись в ее ладонь. Она почувствовала его веки и ресницы под кончиком своего мизинца, и они были влажные.
– Ты плачешь?.. Не надо, милый... Хорошо, что ты здесь… хотя я этого не заслужила. Тебя не заслужила… – Эта длинная речь далась с трудом, но Лиммена не хотела останавливаться. – Я так виновата перед тобой… Прости меня… пожалуйста. Если сможешь, прости…
– Конечно, – выдохнул он ей в ладонь. – Разве я могу иначе?..
Близкая смерть стирает все границы, и сейчас царица наконец видела в нем не раба, хоть и любимого, а человека, которому она всегда могла довериться, но чьего доверия сама не оправдала. И она очень хотела признаться ему в этом, но не могла подобрать слов. И еще ей очень хотелось вглядеться в его черты и заглянуть в его глаза – в последний раз.
– Можно я попрошу тебя…
– О чем угодно, – откликнулся он, отрываясь от ее руки и теперь поглаживая ее по лбу и по линии роста волос.
– Занавеси… Открой их … Пусть сюда ворвется свет… Насмотрюсь на тебя…
Она не имела представления, хотя и догадывалась, насколько ужасно и жалко сама выглядит сейчас со стороны. И пока проклятый Айн находился здесь, она не хотела, чтобы он видел и запомнил ее такой. Но Вильдэрина она никогда не стеснялась… И теперь тоже нет.
Юноша распахнул тяжелые бархатные занавеси, и покои затопило лучами позднего утра. С непривычки Лиммена зажмурилась, а когда снова открыла глаза, он уже сидел на прежнем месте, и она видела, что волосы его слегка растрепаны и ничем не украшены, а веки припухли от слез, но несмотря на это…
– Прекрасный… Мой прекрасный Вильдэрин… Если бы я только могла вернуть все назад… Обними меня… пожалуйста... как раньше.
И он сделал это. С ногами забрался на кровать, уложил голову Лиммены себе на колени и принялся гладить и перебирать ее волосы. И говорить. Раньше он произносил бы что-то подобное, сопровождая речь звуками лиры, но сейчас ее не было, и поэтому он просто говорил – медленно и тихо, нараспев, убаюкивая.
– …Каждый день и каждый час, каждую ночь и каждое мгновение я продолжал любить тебя, и когда ты была со мной – и когда я остался без тебя. Если бы я мог, то стал бы свежим ветром, обдувающим твою кожу в летний зной, и жарким солнцем, согревающим тебя в холод, и тенью, тебя укрывающей, и волной, набегающей на берег и ласкающей твои стопы. Я стал бы тихим светом, освещающим твой путь, и стал бы уютной тропой, ведущей тебя к дому…
Лиммена могла бы внимать этому вечно, если б в голову вдруг не пришло то, о чем она непозволительно забыла.
– Вильдэрин, послушай! – хрипло воскликнула она, прерывая его, и, конечно, сразу же закашлялась от такого напряжения и еле справилась с болью. Но справилась и тихо повторила: – Мой хороший, послушай… Я должна сказать… Этот Айн на самом деле не Айн… он кханади Аданэй. Они все продумали заранее… он, и Гиллара, и предатель Ниррас. Мой хороший… тебе надо как-то спрятаться... скрыться… Иначе они… они от тебя избавятся. Ты живое напоминание о том, кем он был... был слугой, рабом, он не захочет помнить…
Она видела, что Вильдэрин понял ее слова, но также видела и то, что они не произвели на него впечатления. Потому что он по-прежнему поглаживал ее по волосам, смотрел на нее с любовью и болью во взгляде, и на его лице отражалось только легкое удивление. Сейчас он не думал о своей судьбе, он думал только о самой Лиммене, и это было хуже всего. Она должна была озаботиться его безопасностью раньше, пока еще была царицей, а не только называлась ею. Должна была сделать так, чтобы после ее смерти ему ничто не угрожало. Она не подумала об этом вовремя, а теперь поздно. Она снова предала его! Пусть невольно, однако этого уже не исправить.
– Беги… – все же попыталась она. – Ты сможешь… ты хорошо знаешь дворец… все входы, все выходы… Найди кузнеца, который снимет с тебя ошейник и… скройся.
– Хорошо, – кивнул он, не меняясь в лице, так и глядя на нее с обожанием и скорбью.
Он сказал это, только чтобы успокоить ее, поняла Лиммена и готова была кричать от бессилия, но кричать она не могла, только хрипеть. И боль… боль постепенно возвращалась, нарастая, дышать становилось тяжелее, и она чуяла, как из глубин поднимается, подкрадывается губительный кашель.
Она видела над собой лицо Вильдэрина, его глаза и влажные ресницы, и она хотела бы, чтобы именно это было последним, что она увидит, но кашель заставил согнуться пополам и повернуться, и тогда ее взгляд упал на стол и песочные часы, перевернутые Аззирой. Песка в верхней части склянок почти не оставалось. Час… Она сказала: один час. Неизвестно, что безумная племянница имела этим в виду, но этот час истекал.
Боль становилась невыносимой. Пожалуй, невыносимее и мучительнее всех предыдущих болей, хотя это казалось невозможным. Ее трясло, а внутренности в груди словно выворачивало наизнанку, словно она выкашливала их наружу.
– Вильдэрин!.. – в передышке между сплошными приступами, из последних сил взмолилась Лиммена. – Помоги… там… шкафчик… Нежный убийца…
Губы юноши задрожали, на глазах проступили слезы: он понял, о чем она говорит, и он знал, где хранятся яды, и он разбирался в них. Ей вспомнилось, как однажды он застал ее, когда она сидела над открытым пузырьком «нежного убийцы» на столе. Он удержал ее тогда и перепугался не на шутку. А потом написал то письмо, начало которого она помнила наизусть, потому что не раз его перечитывала. Он написал:
«Если случится вдруг, что покои твои будут тьмой окутаны,
А горькие мысли ум твой опутают,
Взгляд упадет на флакон на столе, и окно открытое
поманит тебя сорваться вниз в безумном падении,
Тогда любовь мою подхватит быстрый ветер
И принесет к тебе белой песней,