Чтение онлайн

И да, крепость Ренаты пала. Сколько бы она ни выступала против тайных отношений, я оказался убедительнее, поскольку…

— Илай! — недовольно произносит отец, вырывая меня из переписки. — Ты слушаешь меня?

— Да. Точнее, нет. Прости, — прячу телефон.

— Кто пишет? — он следит за движением моей руки.

— Бушар, — пожимаю плечами. — Так, что ты говорил?

Он хмурится и цедит:

— Не смей держать меня за идиота, Илай. Ты помнишь, что было в прошлый раз, когда мой сын начал мне лгать...

— Это Дамиан, — настаиваю. — Сказал, что приедет на день открытых дверей с младшей сестрой Софи.

Отец сверлит меня еще несколько секунд, пытаясь расколоть взглядом, но подробности убеждают его. Ораторский трюк. Хочешь, чтобы ложь выглядела правдоподобно — добавь деталей.

— Ясно. Идем обедать, — он снимает с себя амуницию. — Мать заждалась.

Рассказывать ему о Ренате я не планирую. Не сейчас. Сначала нужно подготовить почву.

Мать, которая печется о репутации настолько, что готова подвергнуть забвению Гордея, и отец, ненавидящий отбросов еще сильнее, чем я, — это комбинация, от которой Ренате стоит держаться подальше.

— Мясо сегодня особенно удалось, — мама промакивает губы салфеткой. — Что может быть лучше дичи?

— Дичь, добытая собственноручно, — откладываю приборы.

— И то верно, милый. Может, попросим нашего повара приготовить такое же блюдо в твой день рождения? — начинает она прогрев.

— Напомню, что я не праздную, — откидываюсь на спинку стула. — Но вы можете приготовить, что угодно.

Отец и мать переглядываются, словно репетировали этот разговор ни один десяток раз, а затем мама начинает:

— Нельзя хранить траур вечно, — она отодвигает от себя тарелку. — Твой праздник — это отличный повод…

— Снова пригласить Орловских? — перебиваю и припечатываю взглядом. — Оставьте эту затею.

— Мама права, Илай, — добавляет отец. — Пора задуматься о будущем.

— Если под будущим ты подразумеваешь насильственные отношения с дочерью прокурора, то мой ответ — нет.

Отец отворачивается в сторону, давя вспышку недовольства, а затем спрашивает:

— У тебя на примете кто-то еще?

— Нет.

— Тогда в чем дело?

— В том, что я не породистый пес, как наши хаски, — перевожу взгляд на маму, напоминая о ее выходке, — которого можно сводить по договоренности.

— Никто не заставляет тебя встречаться, Илай, — мягко поясняет мама. — Речь идет о том, чтобы вращаться в правильных кругах. Вы ведь так толком и не познакомились с Ангелиной.

— Значит, не судьба, — снимаю салфетку с колен и кладу ее слева от тарелки, намереваясь покинуть трапезную.

— Сядь! — повышает голос отец. — Мы не закончили.

— Слушаю Вас, Эдуард Натанович, — буравлю его исподлобья.

— Не ёрничай! — он звякает приборами. — В наше отсутствие ты приводил кого-то в дом. Ничего не хочешь нам рассказать?

— Сегодня вместе с постиранными вещами из отпуска персонал вернул мне и гостевой шелковый комплект. Женский.

— И? — вскипаю. — Мне не семь лет, чтобы спрашивать разрешения.

— Мы лишь хотим убедиться, что у тебя достойный круг общения, — мама пытается снизить градус накала.

— Я не собираюсь отчитываться.

— Не забывайся, — отец бьет по столу. — Пока ты находишься в составе семьи, ты будешь делать то, что нужно, в том числе и отчитываться.

— Пока? — переспрашиваю, глядя ему в глаза. — В таком случае можете исключить меня сразу.

Поднимаюсь и, игнорируя гневные выкрики отца, ухожу в библиотеку.

— Я тебе говорил, что он не дотягивает, Рита! — доносится с первого этажа. — Вся надежда была на Гордея, а этот ничего не получит, помяни мое слово!

— Эдик, прекрати давить на него.

Тяжёлая дверь скрывает от меня дальнейший разговор.

Плевать.

Я всегда знал, что не являюсь любимым ребенком отца, как бы не лез вон из кожи.

Моих стараний всегда было недостаточно.

Он никогда не выбирал меня.

Даже попытавшись перекроить себя полностью и заменить все функции Гордея — я не дотягиваю до нужной планки. До идеала.

Сколько бы я ни пытался воспитать в себе покладистость и верность традициям — дух противоборства всегда рвался наружу.

Гордей же служил семье без остатка. Учёба, молодежная политика — всё давалось ему одинаково легко, будто он был создан для того, чтобы соответствовать.

А потом сломался.

По спине прокатывается озноб. А что, если желтые заголовки были правы, и брат попросту не выдержал бремени ответственности?

«Было тяжело нести. Ты не неси.» — в голове всплывают слова Ренаты, произнесенный в тот вечер, когда я жег ее конспекты.

«Я сам выбрал.» — так она пересказала слова брата.

Падаю на кушетку, достаю телефон и пишу Сафиной.

Илай: Ты правда видишь все, о чем говоришь?

Рената: Ты же не веришь в это.

Она отвечает мгновенно — и это доставляет особое удовольствие, когда в реальности не нужно ждать этих гребаных девяти вечера.

Илай: Ответь.

Рената: Я не вижу. Просто чувствую.

Илай: И знаешь, как «отпустить»?

Отправляю сообщение не веря в то, что оно вышло из-под моих пальцев.

Рената: Знаю.

Илай: И как же?

Рената печатает.

Долго.

В ожидании ее сообщения даже дыхание задерживаю.

Рената: Чтобы отпустить кого угодно в этой жизни — живого или мертвого — нужно прежде всего выбрать себя, Илай. Ты требуешь этого от других, но не чувствуешь облегчения. Оно наступит только, когда ты перестанешь предавать себя. Свою жизнь, свои чувства. Просто выбери себя.

Последнюю фразу она выделяет особенно, и это предложение запускает мой внутренний апокалипсис.

Я живу жизнью старшего брата.

Мой мир, последние несколько лет стянутый в одну слепую точку, вдруг взрывается и рвется в стороны, расширяясь до невообразимых размеров.

Как она это делает?

Только ведьма, только Рената, моя многоликая Лилит одним предложением способна перепрошить мою программу. Дефрагментировать мой чертов диск. Снести старые завирусившиеся программы и заставить новые устанавливаться, распаковывая их из давно забытых архивов.