Чтение онлайн

— Что съ вами? — спросилъ меня какой-то прохожій.

Я ничего не отвтилъ и побжалъ, пряча свое лицо отъ встрчныхъ.

Я пришелъ въ гавань. Большой пароходъ подъ русскимъ флагомъ выгружалъ уголь; на борту я прочелъ названіе: «Кочегаръ».

На нкоторые время меня заняли наблюденія надъ тмъ, что происходило на этомъ иностранномъ корабл. Выгрузка уже кончалась, потому что пароходъ сидлъ неглубоко, несмотря на принятый балластъ, и шаги грузчиковъ на палуб глухо отдавались внутри судна.

Солнце, свтъ, соленое дыханіе моря, вся эта суетная и веселая жизнь укрпили меня, и кровь задвигалось быстре. Мн пришло въ голову, что я могъ бы написать нсколько сценъ моей драмы, пока я здсь сижу. Я досталъ изъ кармана бумаги и попробовалъ написать реплику монаха, которая должна была дышать суровостью и нетерпимостью; но она мн не удавалась. Я оставилъ монаха и хотлъ поработать надъ рчью судьи къ блудниц; я написалъ всего полстраницы этой рчи и затмъ бросилъ. Въ моихъ словахъ не было желательнаго настроенія. Суматоха вокругъ меня, пніе матросовъ, шумъ лебедки, лязгъ желзныхъ цпей, — все это такъ мало подходило къ атмосфер мрачнаго, затхлаго средневковья, которое какъ туманъ должно было окутывать мою драму. Я сложилъ свои бумаги и пошелъ.

Если бы у меня былъ теперь пріютъ! Я задумался и началъ вспоминать, но у меня не было ни одного мстечка во всемъ город, гд бы я могъ отдохнуть хоть часокъ.

Не оставалось ничего другого, какъ только вернуться въ ночлежку. Я содрогнулся при этой мысли и говорилъ себ, что это невозможно, но тмъ не мене я шелъ и приближался къ запрещенному мсту. Конечно, это ужасно, говорилъ я себ, да, это позорно, просто позорно; но ничего не подлаешь. У меня не осталось ни малйшаго стыда, и я могу даже сказать, что мене меня самолюбиваго человка нтъ во всей стран! И я пошелъ.

Я былъ даже радъ, что попалъ въ прежнюю колею, и чувствовалъ, что если дло пойдетъ хорошо, мн удастся все наладить.

Передъ дверью я остановился и призадумался. Да, будь что будетъ, а надо попытаться. Вдь дло пустяшное. Во-первыхъ, дло идетъ лишь о нсколькихъ часахъ, во-вторыхъ, сохрани Богъ, если я когда-либо еще разъ вернусь сюда. Я вошелъ во дворъ. Ступая по неровнымъ камнямъ двора, я былъ въ нершительности и чуть было не повернулъ обратно передъ самой дверью. Я стиснулъ зубы. Нтъ, теперь пожалуйста безъ самолюбія! Въ крайнемъ случа у меня есть отговорка; я зашелъ для того, чтобы проститься, какъ слдуетъ, и узнать точную цифру своего долга. Я отворилъ дверь въ переднюю.

Я остановился неподвижно.

Въ двухъ шагахъ отъ меня стоялъ самъ хозяинъ, безъ жилета и безъ шляпы, и смотрлъ черезъ замочную скважину въ общую комнату. Онъ сдлалъ мн знакъ рукой, чтобы я не шевелился, и продолжалъ смотрть въ скважину; при этомъ онъ хохоталъ.

— Подите сюда, — сказалъ онъ шопотомъ. Я подошелъ къ нему на цыпочкахъ.

— Посмотрите! — сказалъ онъ и засмялся безшумнымъ, возбужденнымъ смхомъ. — Нтъ, вы только взгляните, хи-хи. Они тамъ лежатъ. А старика-то вамъ видно?

Я увидалъ въ постели, какъ разъ подъ олеографіей Христа, дв фигуры, хозяйку и прізжаго моряка. А на постели у противоположной стны сидлъ ея отецъ, параличомъ разбитый старикъ; голова его отвисла, и онъ смотрлъ на обоихъ, не будучи въ состояніи пошевелиться.

Я обернулся къ хозяину. Онъ напрягалъ вс свои силы, чтобы громко не разсмяться.

— А старика-то вамъ видно? — шепталъ онъ. — Ахъ, Боже мой, старика-то вы видите? Онъ сидитъ на постели и смотритъ на нихъ! — И онъ снова нагнулся къ скважин.

Я прошелъ мимо него къ окну и слъ. Это зрлище самымъ безжалостнымъ образомъ спутало вс мои мысли и окончательно испортило мое настроеніе. И какое мн до всего этого дло! Если это нравится ея мужу, если онъ даже потшается надъ этимъ, то вдь у меня-то нтъ никакихъ основаній принимать это близко къ сердцу. А что касается старика, то старикъ и останется старикомъ. Онъ можетъ-быть даже этого не видитъ; можетъ-быть онъ спитъ; кто знаетъ, быть-можетъ онъ уже умеръ; это нисколько меня не удивляетъ. Во всякомъ случа грхъ ляжетъ не на мою совсть.

Я взялъ свои бумаги и хотлъ разсять вс непрошенныя впечатлнія; я остановился какъ разъ на середин рчи судьи: «Такъ повелваетъ мн мой Богъ и законъ, такъ повелваетъ мн моя совсть…» Я посмотрлъ въ окно, чтобы придумать, что же именно повелваетъ ему его совсть. Изъ сосдней комнаты доносился до меня легкій шумъ. Это меня не касается, это совсмъ меня не касается. Тише! тише! Такъ повелваетъ моя собственная совсть…

Но все кругомъ какъ-будто сговорилось противъ меня: хозяинъ не стоялъ спокойно у замочной скважины; порой я слышалъ сдавленный хохотъ и видлъ, что онъ дрожитъ. Улица также развлекала меня.

На противоположномъ тротуар, на солнц, сидлъ мальчикъ, игралъ самымъ безобиднымъ образомъ, связывая кучу маленькихъ бумажекъ, и никому не мшалъ. Вдругъ онъ вскакиваетъ и начинаетъ ругаться: въ окн второго этажа онъ видитъ рыжебородаго человка, который плюетъ ему на голову. Мальчикъ заплакалъ отъ злости и безсильно началъ ругаться по его адресу; а человкъ изъ окна хохоталъ ему въ лицо.

Я отвернулся, чтобы не видть мальчика.

— Такъ повелваетъ мн моя собственная совсть…

Невозможно продолжать. Наконецъ все смшалось у меня въ голов; мн показалось, что все написанное мной никуда не годится, да и самая идея ужасная чепуха: въ средніе вка вообще нельзя было говорить о совсти; совсть открылъ танцовальный учитель Шекспиръ, слдовательно вся моя рчь неврна, такъ что въ этихъ листахъ нтъ ничего хорошаго. Я снова пробжалъ ихъ, и мои сомннія исчезли; я нашелъ въ нихъ великолпныя мста, имющія большое значеніе. И я снова почувствовалъ потребность приняться за свою драму и окончить ее.

Я всталъ и прошелъ мимо двери, не обращая вниманія на хозяина, длавшаго мн отчаянные знаки, чтобы я не шумлъ. Я увренно прошелъ черезъ прихожую, поднялся по лстниц во второй этажъ и вошелъ въ свою прежнюю комнату. Моряка тамъ не было; онъ былъ у хозяйки, въ общей комнатк; кто же могъ помшать мн посидть здсь минутку. Я не трону его вещей, не подойду даже къ его столу, я только сяду на стулъ около двери и буду чувствовать себя прекрасно.

Нсколько минутъ работалось превосходно. Реплика за репликой возникали въ голов; я пишу, не останавливаясь. Я заполняю одну страницу за другой, катаю черезъ пень-колоду и ликую отъ восторга, что у меня такое прекрасное настроеніе. Мн приходитъ въ голову счастливая мысль о колокольномъ звон, который долженъ раздаться въ извстный моментъ моей драмы. Это будетъ замчательно хорошо.

На лстниц раздаются шаги. Я дрожу, сижу наготов, исполненный ужаса, возбуждаемый голодомъ.

Я нервно прислушиваюсь и держу карандашъ въ рук, не будучи въ состояніи написать ни одного слова. Дверь отворяется, и въ комнату входитъ хозяйка. съ морякомъ.

Прежде чмъ я усплъ попросить извиненія, хозяйка громомъ на меня грянула.

— Господи Боже мой, онъ опять здсь сидитъ!

— Извините меня, — сказалъ я; хотлъ прибавить еще что-то, но не могъ.

Хозяйка распахнула дверь и закричала: