Чтение онлайн

Сигарета догорела, а доктор все не спускался.

–  Доктор Ликальци!

Никакого ответа. Бегом он поднялся на второй этаж. Доктор стоял в углу комнаты, уткнувшись лицом в ладони, плечи его вздрагивали от рыданий.

Комиссар растерялся: он ждал чего угодно, но только не этого. Подошел к нему, дотронулся до плеча.

–  Мужайтесь.

Доктор как-то по-детски дернул плечом и продолжал плакать, закрыв лицо руками.

–  Бедная Микела! Бедная Микела!

Он и не думал притворяться: слезы, полный страдания голос - все было правдой.

Монтальбано решительно взял его под руку.

–  Пойдемте вниз.

Доктор повиновался, не оглянувшись на кровать, на разорванную, испачканную кровью простыню. Ведь он был врачом и сразу понял, что должна была пережить Микела в последние минуты своей жизни. Но если Ликальци врач, то Монтальбано полицейский: увидев его в слезах, он сразу же понял, что маска равнодушия, надетая, по всей видимости, взамен утерянной мужской силы, развалились на куски.

–  Простите меня, - сказал Ликальци, усаживаясь в кресло.
– Я не предполагал… Ужасно умереть таким образом. Убийца держал ее лицо прижатым к матрасу, правда?

–  Да.

–  Я любил Микелу, очень. Знаете, она стала мне как дочь.

Слезы снова полились у него из глаз, он кое-как вытер их платком.

–  Почему она решила строить дом именно здесь?

–  Да она уже давно, даже еще не зная ее, создала себе миф о Сицилии. Когда приехала сюда в первый раз, была очарована. Думаю, хотела найти здесь убежище. Видите эту витрину? Там внутри все безделушки, которые она привезла с собой из Болоньи. Это говорит о том, каковы были ее намерения, не так ли?

–  Не могли бы вы посмотреть, все ли на месте?

Доктор поднялся, подошел к витрине.

–  Можно открыть?

–  Конечно.

Он долго смотрел, потом взял старый футляр для скрипки, показал комиссару инструмент внутри, положил на место, закрыл витрину.

–  Вот так, на первый взгляд, как будто все на месте.

–  Синьора играла на скрипке?

–  Нет. Ни на скрипке, ни на каком другом инструменте. Это вещь ее деда по материнской линии, кремонца, он был скрипичных дел мастером. А теперь, комиссар, если не возражаете, расскажите мне все.

Монтальбано рассказал ему все, начиная с дорожного происшествия утром в четверг и кончая тем, что ему сообщил доктор Паскуано.

Когда рассказ был окончен, Эмануэле Ликальци долго молчал, потом произнес только два слова:

–  Генетический fingerprinting. [Отпечаток пальца (англ.).]

–  Я не говорю по-английски.

–  Извините. Я думал об исчезновении одежды и туфель.

–  Возможно, это понадобилось, чтобы ввести в заблуждение следствие.

–  Возможно. А могло случиться и так, что убийца был вынужден их скрыть.

–  Потому что он их запачкал?
– спросил Монтальбано, вспомнив о предположении синьоры Клементины.

–  Судмедэксперт сказал, что следов спермы не найдено, ведь так?

–  Так.

–  И это подтверждает мою гипотезу: убийца не хотел оставлять никакого следа своих биологических образцов, которые позволили бы сделать, скажем так, его генетический отпечаток, то есть анализ ДНК. Отпечатки пальцев можно стереть, а что делать со спермой, волосами, волосяным покровом кожи? Вот убийца и решил все простерилизовать.

–  Вот именно.

–  Извините, но если вам больше нечего мне сказать, я бы хотел уехать отсюда. Начинаю испытывать усталость.

Доктор закрыл дверь на ключ, Монтальбано снова наложил печати. Они отъехали от дома.

–  У вас есть мобильный?

Комиссар позвонил Паскуано, договорился об опознании завтра в десять утра.

–  Вы тоже будете?

–  Должен бы, да не могу. Мне придется уехать из Вигаты. Я пришлю за вами моего человека, он вас отвезет.

Комиссар попросил высадить его на окраине города. Ему хотелось пройтись.

–  А, синьор дохтур, синьор дохтур! Синьор дохтур Латте с буквой «с» на конце звонил три раза и каждый раз все больше сердился, при всем уважении конечно. Вы должны перезвонить ему пирсонально собственной пирсоной сей момент.

–  Алло, доктор Латтес? Монтальбано у телефона.

–  Ну слава Богу! Приезжайте немедленно в Монтелузу, с вами хочет говорить начальник полиции.

И положил трубку. Должно быть, стряслось что-то серьезное, потому что из молока исчез весь мед.

Он уже заводил мотор, когда увидел, что подъезжает машина с Галлуццо.

–  Есть новости о докторе Ауджелло?

–  Да, позвонили из больницы, его выписывают. Я ездил за ним, а потом отвез его домой.

К черту начальника полиции и его неотложные дела. Сначала надо проведать Мими.

–  Как ты себя чувствуешь, неподкупный защитник капитала?

–  Голова прямо раскалывается.

–  Наперед будет тебе урок.

Мими Ауджелло сидел в кресле, голова перевязана, бледный как полотно.

–  Однажды один мужик врезал мне по голове железкой. Пришлось наложить семь швов, и то меня не развезло, как тебя.

–  Видно, врезали тебе за дело, и ты это знал. Поэтому чувствовал себя хоть и побитым, но морально удовлетворенным.

–  Мими, ты, когда постараешься, можешь быть настоящим гадом.

–  И ты тоже, Сальво. Я собирался тебе позвонить сегодня вечером, завтра не смогу сесть за руль.

–  Поедем к твоей сестре в другой раз.

–  Нет, Сальво, все равно поезжай. Они очень хотели тебя видеть.

–  А почему, не знаешь?

–  Понятия не имею.

–  Слушай, сделаем так. Я поеду, а ты завтра утром в девять тридцать должен быть в Монтелузе, в «Джолли». Возьмешь доктора Ликальци - он уже приехал - и отвезешь его в морг. Договорились?

–  Как поживаете? Как поживаете, дорогой мой? У вас немного расстроенный вид. Мужайтесь. Sursum corda! Именно так говорили во времена «Католического действия». [«Католическое действие» - объединение светских организаций, действующее под патронажем Католической церкви. Многие депутаты и чиновники местных и общегосударственных органов управления являются его членами.]