Чтение онлайн

Пресс-конференция началась ровно в пять, Бонетти-Альдериги был маньяком пунктуальности («это вежливость королей», повторял он при всяком удобном случае: не иначе как аристократическая четвертушка крови ударяла ему в голову, и он уже воображал себя увенчанным короной).

Втроем они сидели за накрытым зеленым сукном столиком: начальник полиции посередине, по правую руку от него - Панцакки, по левую - доктор Латтес. За спиной стояли шестеро полицейских, которые участвовали в операции. У подчиненных лица были серьезные и натянутые, зато физиономии трех начальников выражали умеренное удовольствие - умеренное, поскольку без трупа все же не обошлось.

Начальник полиции взял слово первым, ограничившись похвальной речью в честь Эрнесто Панцакки, назвав его «человеком, которого ждет блестящее будущее», и кратким гимном самому себе за решение поручить расследование начальнику опергруппы, который «сумел раскрыть преступление в двадцать четыре часа, в то время как кое-кто другой со своими давно устаревшими методами потратил бы бог знает сколько времени».

Монтальбано бестрепетно проглотил пилюлю, даже внутри ничего не дрогнуло.

Затем слово взял Эрнесто Панцакки, который повторил в точности то же самое, что комиссар уже слышал из уст репортера «Телевигаты». Правда, без особых подробностей, словно ему не терпелось уйти.

–  У кого-нибудь есть вопросы?
– спросил доктор Латтес.

Поднялся один палец.

–  Это точно, что юноша крикнул «Покарайте меня!»?

–  Абсолютно. Два раза. Все слышали.

И повернувшись, посмотрел на шестерых полицейских, которые тотчас согласно закивали головами, как куклы на веревочке.

–  И каким голосом!
– добавил Панцакки.
– Полным отчаяния.

–  В чем обвиняется его отец?
– спросил второй журналист.

–  В пособничестве, - ответил начальник полиции.

–  И не только, - добавил Панцакки, напустив на себя таинственность.

–  Соучастие в убийстве?
– предположил третий.

–  Я этого не говорил, - сухо ответил Панцакки.

Наконец, Николо Дзито сделал знак, что хочет задать вопрос.

–  Каким оружием угрожал вам Маурицио Ди Блази?

Конечно, журналисты, которые не знали подробностей, ничего не заметили, но комиссар ясно увидел, как напряглись шестеро полицейских, а с лица начальника оперотдела сползла легкая улыбка. Только начальник полиции и заведующий канцелярией никак не отреагировали.

–  Гранатой, - ответил Панцакки.

–  И где же он взял эту гранату?
– настаивал Дзито.

–  Видите ли, это граната времен войны, но действующая. У нас есть некоторые соображения, где он мог ее найти, но мы должны еще кое-что проверить.

–  Можете нам ее показать?

–  Она находится у криминалистов.

На этом пресс-конференция завершилась.

В половине седьмого он позвонил Ливии. Долго слушал длинные звонки. Монтальбано уже начал волноваться. А вдруг ей стало плохо? Позвонил Джованне, подруге и коллеге Ливии, - у него был ее номер. Джованна ему сообщила, что Ливия приходила на работу как обычно, но была, как ей показалось, очень бледной и нервной. И предупредила, что вечером отключит телефон, не хочет, чтобы ее беспокоили.

–  У вас с ней все хорошо?
– спросила его Джованна.

–  Не особенно, - дипломатично ответил Монтальбано.

Чем бы он ни занимался, пытался читать или, покуривая, смотрел на море, постоянно его мучил четкий и неотвязный вопрос: что такое он видел или слышал на вилле, что не укладывалось в общую картину?

–  Алло, Сальво? Это Анна. Я только что от синьоры Ди Блази. Ты хорошо сделал, что послал меня к ней. Родственники и друзья, как и следовало ожидать, держатся на расстоянии, подальше от семьи, в которой отец арестован, а сын - убийца. Сволочи.

–  Как себя чувствует синьора?

–  Да как она себя может чувствовать? У нее был приступ, мне пришлось вызвать врача. Сейчас ей немного лучше, еще и потому, что адвокат, к которому обратился ее муж, позвонил ей и заверил, что инженер скоро будет освобожден.

–  А как же обвинение в сообщничестве?

–  Сама не знаю. Кажется, обвинение ему предъявят в любом случае, но из-под ареста отпустят. Заедешь?

–  Не знаю, посмотрим.

–  Сальво, ты должен что-то сделать. Маурицио был невиновен. Я уверена, его убили.

–  Анна, ты только глупостей не выдумывай.

–  Алё, синьор дохтур? Это вы пирсонально собственной пирсоной будете? Катарелла это. Звонил муж жертвенницы, спрашивал, не можете ли вы пирсонально ему позвонить в «Чолли» вечером сиводни, к примеру, часов в десять.

–  Спасибо. Как прошел первый день на курсах?

–  Да хорошо, синьор дохтур, хорошо. Я все-все понял. Инструктёр хвалил. Катарелла, говорит, таких людей, как вы, трудно найти.

Озарение наступило незадолго до восьми, и он не стал терять времени. Сел в машину, поехал в сторону Монтелузы.

–  Николо на передаче, - сказала ему секретарша, - но скоро будет.

Не прошло и пяти минут, как явился запыхавшийся Дзито.

–  Я все сделал, как обещал. Ты видел пресс-конференцию?

–  Да, Николо, и похоже, мы попали в точку.

–  Ты можешь объяснить, почему эта граната так важна?

–  А по-твоему, граната - это дерьмо собачье?

–  Да ладно тебе, объясни лучше, в чем тут дело.

–  Пока не могу. Да ты и сам, может, скоро поймешь, но я тут ни при чем, ничего тебе не говорил.

–  Ну хорошо, тогда выкладывай, что я должен делать или говорить в новостях. Ты ведь за этим сюда приехал? Теперь ты - мой тайный режиссер.

–  Только сделай, получишь подарок.

Он вытащил из кармана фотографию Микелы из тех, что ему дал доктор Ликальци, протянул Николо.

–  Теперь ты единственный журналист, который знает, как выглядела синьора при жизни. В управлении полиции Монтелузы фотографий нет: удостоверение личности, водительские права, паспорт если и были, то их забрал преступник вместе с рюкзаком. Можешь показать ее телезрителям, если хочешь.

Николо Дзито явно пригорюнился.

–  О каком же тогда одолжении ты хочешь меня попросить?

Монтальбано поднялся, пошел к двери и закрыл ее на ключ.

–  Нет, - сказал Николо.

–  Что «нет»?

–  Нет, о чем бы ты ни попросил. Если ты запер дверь, я вмешиваться не хочу.

–  Если ты мне поможешь, потом я дам тебе все, что нужно для скандала на государственном уровне.

Дзито не ответил, очевидно, борясь с собой: в его душе то пересиливала отвага, то брали верх опасения.