Чтение онлайн

Цикады трещали сбившимся ритмом. Воздух был тяжёлый, сладкий, отдающий гниением переспелых лимонов. Всё, что днём казалось живым, теперь начинало испаряться — жар тянулся даже из стен.

Мы сидели на краю крыши. Близко, но не касаясь. Между нами оставалось что-то вроде тени.

Мурат достал ещё одну сигарету, щёлкнул зажигалкой, задержал огонь — и вдохнул, медленно, почти лениво. Потом повернулся ко мне, протянул сигарету двумя пальцами. Смотрел не в глаза, а куда-то на щеку.

Я не курил. Никогда.

Но взял.

Пальцы скользнули по его. Чуть-чуть. Он не убрал руку,

Я поднёс сигарету к губам, втянул дым. Слишком резко. В горле обожгло. Я закашлялся, согнулся, уткнувшись подбородком в грудь. В лёгких — вспыхнул металл.

Глаза заслезились, и я моргнул так резко, что даже ресницы слиплись. Хотелось вытереть, но руки дрожали.

Мурат рассмеялся. Низко. Тепло.

— Тебе ещё рано быть поэтом, — сказал он. Голос мягко задел ключицы и тепло от слов прошлось по коже.

— Может, — выдохнул я, отдавая ему сигарету и всё ещё чувствуя жар во рту. На языке стоял привкус железа, и хотелось спрятать лицо ладонью.

Он затянулся снова, легко. Для него дым был продолжением дыхания. Откинулся на локти, полуповернувшись ко мне, и курил так, как если бы говорил без слов: мне некуда спешить, я уже знаю, где сижу.

— Но не рано думать, — добавил после паузы.

— О чём? — спросил я, тише, чем собирался.

Он помедлил. Выдохнул в небо, и след дыма рассыпался, не дойдя до ветки.

— О том, кто ты. Что тебе можно. И с кем ты хочешь читать стихи.

Я отвёл взгляд, слишком быстро. Смотрел вниз — на его кеды и на свои пальцы, которые сами собой сжимались и разжимались. От того, что он был рядом.

— Не знаю, — сказал я. Слова вышли глухо, почти в грудь. Я чувствовал, как носки упираются в камень, и пытался прижать пятку сильнее, чтобы не казалось, что я весь трясусь.

— Узнаешь, — сказал он. Теперь уже мягче. — Может, даже со мной.

«Со мной. Моё сердце это слово утащило и спрятало.»

Я покраснел.

Он встал, потянулся всем телом. Плечи хрустнули. Потом снова сел, ближе. Его колени невесомо коснулись моих.

Я не отодвинулся.

Он провёл быстро пальцами по моему колену. Потом — по воздуху между нами.

Я задержал дыхание. Внутри всё горячо от того, что он сделал это так просто, без напряжения, а у меня сердце стучало, как будто я бежал по лестнице.

Я смотрел на его руки и не мог отвести глаз. Они двигались как у музыканта: точно и каждая линия — как нота. Даже воздух под пальцами казался другим, живым.

Я почувствовал, что у меня внутри что-то дрогнуло — «ещё немного и я сдамся»

— Ты играешь? — вырвалось у меня быстрее, чем я успел подумать.

Он кивнул не сразу. Секунду держал паузу, раздумывая.

— Скрипка, — сказал просто. Потом добавил, не глядя: — Иногда в мечети. Иногда — в старом доме, где больше никто не живёт.

Я приподнялся на локтях, прислушался к интонации.

— Это… разрешают?

— Нет, — он коротко усмехнулся. — Но там хорошая акустика.

Мне захотелось спросить, что он играет. Очень. Я любил скрипку, даже когда-то сам пробовал, но к сожалению, у меня не было слуха. За деньги отца этого было не купить.

Но не стал. Побоялся, что скажет — «ничего». А мне было важно, чтобы было «что-то».

— Может, однажды мы напишем текст вместе? — неожиданно спросил он.

Я повернул голову. В полутьме видел только очертания — губы, локоть, обнажённый из-под закатанного рукава, и ногу, всё ещё едва касавшуюся моей. От этого «едва» внутри снова вспыхнуло куда сильнее, чем от сигареты.

— Вместе? — спросил я, и голос предательски зазвенел, будто мне снова было двенадцать.

Он кивнул. На лице — лёгкая усмешка, но в глазах я разглядел мягкость, которой не было днём.

— Ты скажешь — нельзя. Я скажу — можно.

Я сглотнул.

— А если это… — у меня пересохло во рту.

Он наклонился ближе, так что дым от его сигареты коснулся моей щеки.

— Опасно? — спросил он мягко. — Важное всегда царапает. Иногда — до крови.

Ветер качнул лист бумаги, тот самый, что лежал между нами на тёплом камне. Он дрожал, но не улетал.

Я смотрел на него. Бумажный мост от него ко мне. Шаг — и вниз.

Слова не приходили.

Я кивнул. Потом взял лист. Сложил его пополам, спрятал в карман.

Он хранился у меня долго. Между страниц ежедневников. Я доставал его дома в одиночестве. В лондонской библиотеке. В поезде. Между делами, где меня никто не видел. Перечитывал когда было особенно одиноко.

И когда много лет спустя Эммануил в интервью скажет: «Мне нравится писать с кем-то. Так через другого себя можно понять, кто ты есть», — я вспомню.

Эту ночь. Как я сидел, не зная, куда деть руки. Белый бумажный лист.

И запах кожи. Тёплой. Близкой. Ещё не тронутой.

Но почти.

Примечание к части ? Если история зацепила — оставьте лайк или комментарий. Это ваш знак, что слова не пропадают в пустоту. Для меня это мотивация писать и другие работы.