Чтение онлайн

«Вся моя жизнь лежит позади меня. Я вижу ее всю целиком, ее очертания и вялые движения, которые привели меня сюда. Что тут скажешь – партия проиграна, вот и все. Три года назад я торжественно явился в Бувиль. Проиграл первый тур. Захотел сыграть второй – проиграл второй и проиграл партию. И при этом узнал, что проигрыш неизбежен всегда. Только подонки думают, что выиграли. Отныне, я буду жить как живой мертвец. Есть, спать. Спать, есть. Существовать вяло, покорно, как деревья, как лужа, как красное сиденье трамвая.»

 Жан-Поль Сартр «Тошнота. Рассказы» (сборник).

Паша старался погромче хлопнуть дверью. Но все равно никто не проснулся. И его мимолетный порыв до самого разгара побега оказался раздражительно неудовлетворенным поэтому.

Страна показалась дорожкой через парк, когда он пересекал ее по диагонали. И буря давно уже улеглась серым пеплом. А далее, как казалось, – лишь свобода и бесконечные надежды обрести душевный покой. Люди, люди, везде толпы людей. Мозг уже устал приглядываться к ним и анализировать… Все так мимолетно, не ценно, пусто. Как и здесь, так и там. И существование все дальше стремительно теряло наполнение и смысл.

Когда Паша бежал впервые, все эти люди были ему так интересны, эти поцарапанные полки поездов, пробитые билеты, деревья у краю дороги. Казалось, что он познает что-то новое, обновляется, совершенствуется, но это прекратилось. Он снова застыл. Пускай и верил, что сможет быть здесь другим, таким, которым хочет быть, таким, каким уже не мог быть там, в Харькове.

Все невольно стекалось в одно русло и изводящий стук рельсов, что так въедался в мозг за двенадцать часов езды… Неужели здесь реально уснуть?!

Девушки, парни… Ничего не приносило ощущения свежести, ничто не способно было наполнить. Внутри все застыло, закаменело. И сколько это продолжалось? Пока его сердце снова не взорвалось острым желанием и жгучей болью. А ведь он думал, что всё забылось, что все потухло. А ведь он смеялся над своими ребяческими порывами, от которых зудело все его нутро.

Нет, оказалось, ничего не прошло. Странное ощущение чего-то, намертво приросшего к его нутру, заставило снова верить в судьбу, желать столкнуться с этим дивным существом ненароком еще раз. И уже не на улице, мимолетным взглядом, что не способен насытить, и не в объятиях сестры. Это доставляло лишь горечь.

Парень сам не знает, когда впервые встретил то создание? Может, на улице, в обществе громкой компании. Лет пять так назад. Или… еще раньше. Десять лет назад. Пятнадцать… Вечность? Все это лишь муторный сон. Всепоглощающий сон, что не отпускает уже который год.

Вот он сбежал. Павел не впервые приезжал в Гриньков на дачу. Помогал тете Люде по огороду, пока еще ходил в средние классы. Ломал ограждения со шпаной на Ивана Купала, и зажигал вонючую вежу из шин. Здесь он впервые и закурил, и выпил, и влюбился. Еще в классе так седьмом. В смугленькую девочку с большими черными глазами. Она была такой заводной, что никогда не оставалась вне компании своих затейнических дружков. Она выдумывала разные пакости да развлечения – была королевой в том крохотном мирке, где для их беззаботной юности было так просторно и уютно…

Потом ему стукнуло девятнадцать. Та девочка уже выскочила замуж и родила. А он ворвался во «взрослость». Судорожно хватался за работу, томился в общежитиях, доказывал свою правоту, независимость всем и вся! Хорошие девочки не обделял его вниманием, а он любил их ласку и хрупкость. Любил, но… Страдать его заставила ни ласка, ни хрупкость, ни даже пластичная утонченность женских тел. Это было непонятным открытием. Острый подбородок и крепкая шея вызывали щекотливый холодок на его щеках. И жжение. И зной. Все разом. Изогнутая линия его спины и плеч. Обкусанные пластинки его ногтей.

Пашу тянуло. Тянуло туда, где тот особенный человек с сестрой, тянуло в места, где он мог пить и веселиться, где его не частая улыбка была по-настоящему искренней. Где он был смелым и безрассудным. Где была видно и его упрямство, и уязвимость. Где он терял обладание, ломал границы своей морали, где доходил до самого края.

Слишком быстро прогрессировали чувства. Из интереса – в горячую пену притяжения. Достаточно, чтоб все запутать. Заставить испугаться себя и отречься. Закрыть все жалюзи. До полной душевной глухоты. И вот все началось. Он долго зрел в этих метаниях и теперь, кажется, он точно знает, как поступит с этой мучительной болезнью.

Но что же такого особенного он видел в том существе? Неужели он чувствовал ту тонкую призрачную связь? Вряд ли всё появилось от родства: – те предвздохи, когда оно улыбалось, полные чего-то неопределенного до краев. Глаза, лишенные искреннего блеска. Эластичность плоти да складки джинсовой ткани на коленях, – вот, что рождало все те вспышки зуда и глухой боли.

Да что за чушь? Все мы люди – куски ткани одной формулы и структуры. Так почему именно это тело? Источает такой запах, смотрит так, и так смеется? Но разве так важно, как расположены во рту зубы и как слеплен нос? Растут ли волосы на груди или нет? И подавно – какую тряпку накинул на плечи!

Но юный Паша не знал, что в каждом человеке встроен загадочный механизм любви, который у каждого срабатывает по-разному, который иногда играет злую шутку вместе с человеческой судьбой. Он не догадывался, что и с ним сыграет. Что сыграет и со мной.

*

Прежде, чем привычная мелодия, что за года стала так четко ассоциироваться с холодом да мигренью, проскользнула наконец в мое сознание, я уже вскочил на ноги. Глаза тут же залил липкий мрак, тогда я, пьяно покачнувшись и бухнулся обратно на кровать, да принялся усердно тереть слипшиеся от муторного сна веки. Пробиравшийся с улицы во внутрь свет заполнял комнату прозрачной свежестью. Я пытался привести себя в чувство. Собрать не вязавшиеся мысли в комок. А приткнувшись к окну, я, вмиг очистившийся от щекотливой мари прошедшего сна, уставился в кусок выбеленного рассветом неба, не зажженного еще солнцем. Небо с колебанием смотрело на меня в ответ. Оно было кобальтово-лазурным, с бледными отблесками утра.

Вдруг во мне задрожало нервное возбуждение. Затопленные сонной прохладой рассвета улицы, стелились далеко внизу и казались такими чужими и холодными, что я не мог представить себе, как сызнова спускаюсь и сливаюсь с ними в одну серо-бежевую полосу марудной рутины. В голове завязывались ростки мыслей. Я вспоминал о прошлом вечере, будто бы спокойном уютном ужине, пусть и без свечей. О тёплой беседе, постигшей может быть и счастье, но не чувствовал ни толики покоя в них – в этих «утешительных» мыслях.

Сегодня у меня экзамен. Уже последний. И я думал, запрыгивая в холодные джинсы, о том, что вот, еще немного, и вырвусь, наконец, из состояния зависимого от родных, неудовлетворенного своим существованием создания, как вынырнул бы из холодного моря, что утаскивало меня в свои беспросветные глубины. Но ничто не хотело предзнаменовывать мне это. Ни мигающий все новыми сообщениями телефон, ни отсутствие чистой футболки в шкафу, ни огорчающе тусклый вид в зеркале – ничего. Даже горящий на щеке нюдовой помадой поцелуй.