Чтение онлайн

Если честно, то я и вправду верил в эти утверждения. Верил, словно в истинное настоящее. Верил, что всего-то нужно выпуститься, чтобы решиться. Обрезать все абордажные канаты, отмахнуться от жизни и броситься в нее безобразным прыжком. И будет совсем не совестно, вот так взять и бросить все, очистить список контактов, чтобы наверняка. Или полностью, или никак. А ведь я вероломно себя обманываю, заведомо зная, что грезы останутся грезами в облике цветастого танца перед глазами. Под громкую музыку, вперемешку из горечью во рту. Как это и было прежде. Когда я был до одури влюблен. И так же глупо верил, что навечно, что остро и жгуче. Когда думал, что схожу с ума от блаженства, а вместо этого лишь медленно и безвозвратно подходил к состоянию мучительного тления.

С муторным волнением пробрался в светлую кухню, опустился на диван, принюхиваясь к запахам маминой незамысловатой выпечки. По утрам у меня никогда не было к ней аппетита. По утрам, напротив, я наполнен был тусклым раздражением. А мать, привыкнув к этому, играла со мной в молчанку, устав от моих неприветливых погаркиванией. И самому было тошно. И был беспомощен пред болезнью. Которая была ветром, развевающим мое бесформенное тело.

Я всегда оставался у матери под боком. И не то, чтобы я что-то там планировал, на подобие переезда – это даже не обсуждалось. Она много раз говорила мне, что не собирается оставаться в этой квартире одна. Но на что мне жаловаться? На то, что меня кормят, обстирывают и убирают? И всё, что от меня требуют – прилежно вбивать себе в голову знания. Нет. Даже этого не требуют. Главное, что бы рядом был.

Знаю, для этой пошарпанной женщины я мало ли не единственный близкий ей человек. Ни друзей, ни родных. Одна, пыльная и тяжелая, совсем мерзкая работа на кухне маленького ресторана в пятнадцати минутах езды от дома. Она работает там с прибацаными хиппи и наркоманами, но не смеет таже обидеть их дурным словом.

После поступления в университет я продолжил жить с матерью. И мне не могло перестать казаться, что я вечно во всем себе из-за нее отказываю. Хотя однажды, взбунтовавшись, я купил мотоцикл-драндулет, из-за которого лишь запасся неприятностями.

Наверное, мать и вправду не могла оставаться одна или же побоялась оставить наедине меня. Испугалась кошмаров. Думает, только вдвоем мы можем с ними бороться. Думает, я одинокий и беспомощный – бестолковый ребенок, что не носит в голове этих токсичных мыслей.

Наши общие, всё такие же яркие и чёткие воспоминания: те три бесконечных дня, что мы с ней, не имея иного выхода, провели в больнице, вдоволь насмотревшись на предсмертные мучения отца – вот что крепче нас связало, помимо стольких лет серой тоски. Это я сделал ее молчаливой и закрытой. Это из-за меня она отвернулась от света и закрыла глаза. Разве может она хотеть так жить? Любить меня. И не уметь сказать мне это?

Рак костей. Метастазы уже давно пустились по его телу. Мой отец умер в больнице тринадцать лет назад. На это было невозможно смотреть, но я любил его слишком осведомленно, чтобы не понять его боль и страдание. И те отвратительные картины, которые раз за разом всплывали перед моими глазами, они навек выгравировались в моём тогдашнем воспаленном мозгу.

Мать постоянно рыдала, сводя меня этим с ума, сидела возле кровати с ужасом и болью, застывшими в глазах. Все изводилась в рыданиях. Отцу каждый час вводили обезболивающее, только и желая со всем этим наконец покончить. Я чётко видел проблески этого желания в глазах всех окружающих. В глазах всех медсестер, врачей, коллег, даже в глазах уборщиц я видел что-то мерзкое и непонятное. Лишь мамины глаза… они были полны отчаянной, раздирающей боли и тяжелых горячих слез, чего я, будучи гипервосприимчивым ребенком, не мог игнорировать. Даже если бы смирился со смертью отца, все равно не мог вынести ее страдание.

Помню, в последний день, я уже не плакал, крепился, скован в тяжелое отчаяние совсем тихими отцовскими словами, которые он судорожно выдохнул мне в ухо, смеясь своими черными глазами. Часа через три, когда последний неслышный вздох, сорвавшийся с его бледных губ, заполнил пространство тягостной пустотой, мы с мамой остались один на один из сокрушенной неизвестностью и одиночеством, с разорванными сердцами, невыносимым ужасом, застигшем внутри тяжелыми глыбами… разбитые, потерянные… Мы остались одни. Одни, разделявшие мучительное и тленное, ничтожное существование. Но мы жили друг для друга, пытаясь быть чем-то полезным, неунывающим, рабочим, пытались не отрывать глаз от света…

И вот, мы срываемся с маленького задрипанного поселка, с желанием чего-нибудь лучшего от жизни. Выкупаем небольшую, старую квартирку по дешевке под крышей на девятом этаже и продолжаем жить вместе. Делаем всё, чтобы не отдаляться, чтобы продолжать жить друг для друга. Но мне надоела эта формальность. Хандра моего тоскливого существования не может длиться вечно и я, предатель, бросаюсь в объятья другой женщины, строю заговоры, пытаюсь оставить свою мать одну, отделить ее от своей жизни, наконец. Хочу, чтобы она начинала жить уже для себя! Заводила друзей, работала лишь на себя и не боялась, не грустила, не отрывала от себя все любимое, опекая меня как ребенка! К чёрту мне такая забота!

Медленно, глуша протяжный скрип, приоткрываю тоненькую буковую дверь, старательно выкрашенную в желтовато-белый цвет. Заглядываю в мамину комнату, казалось бы, полностью заполненную одним только ее диваном. О дверь цепляется черная дорожная сумка, и я тихо отодвигаю её ногой. Мама бестревожно спит, запрокинув своё постаревшее лицо. Кажется, она говорила вчера о том, что выходит на вторую смену сегодня и работать будет допоздна.

А я все смотрю, все изучаю ее отсутствующее, блаженное выражение лица. Пусть она и спала всю ночь непробудно, её лицо почему-то все равно выглядело ужасно измученным. Я поспешно вышел. Зачем я источаю столько жалости? К собственной матери. Пускай надломленная, она никогда не казалась мне несчастной. Потому, что всегда улыбалась и работала.

Мне к девяти. Дорога заберет минут десять-двенадцать. Приземляюсь обратно на выстуженную уже кровать, сажусь, резким движение прикрывая ступни одеялом. Неспешно вытаскиваю из тумбочки учебники и прямо в кровати, пытаясь себя успокоить и заверить, пробегаюсь глазами по прыгающим строчкам собственных корявых записей: руки постоянно трясутся и дергаются, стоит мне хоть немного их перенапрячь, да еще и пальцы противно ноют по ночам, вытесняя остатки зябкой дремоты из моего заторможенного существа. Заглядывая в ванную по таким хмурым утрам, пугаюсь невольно своего посеревшего лица, что демонстрирует мне откровенно зеркало. Хлещу себя по щекам всё ещё гудящими тупой болью пальцами, надеясь, что хоть так во мне скажется жизнь. Бесконечно долго ожидаю, когда из крана потечет наконец, горячая, чтобы нырнуть в нее руками и забыть об одной боли, заглушая ее щиплящим жжением другой.

Задумано переворачиваю шуршащую страницу, со щекотливым напряжением поглядывая на расписанные яркими цветами часы, лежащие где-то на полке. Отбрасываю тетрадь раздраженно, осознаю, что это мне никак не поможет. Глаза поспешно прыгают к окну и, наконец, снова упиваются синевой незамутненного неба, желая вобрать хоть немного чистого и невинного в своё нутро. Как хорошо, что ушла та привычка писать «любви» отчеты. Но невольно вспоминаю то чувство энтузиазма, когда вытягивал с Насти каждое новое ласковое слово. Когда радовался ее сдавленным стеснением признаниям, и когда чувствовал победу, безнаказанно пробираясь рукой под ее футболку. Тогда все было так смешно и просто. И простыми были цели, и прямыми были пути, пока что-то не случилось со мной. Когда и как? В какой момент все понимания сменились полярно, когда безрадостны стали мои обыденные стремления, когда существо мое заполнилось зияющей пустотой и неутолимой жаждой остроты…

«Мне нечего было на это ответить. Я привык изворачиваться, сталкиваясь с последствиями собственного вранья, но чужая неприкрытая ложь, как правило, повергает меня в абсолютную растерянность.»

Донна Тартт «Тайная история»

Надо мной висело то же небо, я шёл по той же мостовой, рассматривал те же деревья… Другим лишь взглядом. Прижимаю дрожащую от боли руку, к такому же, пропитанному тяжестью ударов, боку. Не в состоянии нормально выровняться, растерянно застываю. Еще немного и глаза зальют предательские, прожигающие слезы. Дышу как можно глубже, до неслышного хруста в ребрах, до полного падения диафрагмы, до зуда в горле. Тру веки, раздраженно, злясь на самого себя. Дышу, но боль не утихает. Всё, что мне нужно – это просто ей не поддаться, не позволить ей вылиться наружу вместе с горечью слёз и запачкать мне лицо.