Чтение онлайн

Я был так взволнован и горд тогда, что будет чем похвастаться и о чем рассказать своим друзьям по бедствиях, – таким же беззаботным и любопытным малькам. Истории о том, кто и где, как сильно покалечился, в нашем возрасте ценились особо высоко. Надо было ещё и про сотрясение мозга приврать доверчивой малышне. Только не рассказывать о том, что еле не плакал от страха, что адски болело и что мама ласково меня успокаивала, смеялась, смотря на мое искривленное лицо.

Я не заметил, как, задумавшись о неунывающем раннем детстве, потерял чувство реальности и поддался муторной дремоте. Теплой и уютной. Или же чужое пушистое одеяло оказалось таким мягким и приятным, либо теплая рука, коснувшаяся лба, усыпила меня своим касанием. Не знаю. Но тягучее умиротворение и трепетная сладость, что теплыми потоками разливалась по всему телу, не дали возможности попытаться узнать…

«Есть две вещи, которые превращают мальчика в мужчину. Первая – это любовь женщины. Вторая – ненависть другого мужчины. …Те мужчины, которым знакома лишь любовь, становятся слишком мягкими и превращаются в слюнтяев, а сердца тех, кому знакома лишь ненависть, затвердевают подобно камню. Но тот, кому удалось испытать и то и другое, получает все необходимое, чтобы стать настоящим Стальным Клинком. Опытные мастера знают, что лучший способ закалить металл – сначала раскалить его на огне, а потом бросить в холодную воду. – Мужчина подобен железу, сынок. Его нужно раскалить любовью и охладить ненавистью.»

 Elif Shafak «Honour»

Мутные, позабытые картины просыпались одна за другой. Быстро сменяющиеся эпизоды, вырванные будто из действительности, были окрашены всеми теми оттенками и резкими привкусами, которые пробуждали в душе ощущение… Окутавшее и пропитавшееся до костей, так старательно позабытое мной… Я забыл его вкус. А теперь, проживая все наново, я думаю, как можно было забыть… Взрыв волнительного возбуждения и страха, что туманят рассудок. Ощущение… чувство, похожее на болезненную сладость страсти.

Я знал, что всё еще сплю. Знал, что всё не может повторится снова. Но глаза туманил ужас. Все повторялось. Так живо и аутентично, что я запросто верил, сызнова погружаясь в исчезнувший с той ясной ночью мир. Столь свежие, пронзительные, явственные чувства: я будто ощущаю запах собственной крови и вкус горящих на коже слёз, слышу голоса, вижу движения, размытое мерцание звезд навзничь – матовое покрывало ночи. Под спиной – сырая земля, и я втягиваю клочки вязкого воздуха, гипнотизируя слух собственными неконтролируемыми всхлипами.

Такой знакомый мне запах, такое знакомое прикосновение, взбешенные глаза, устремлённые твёрдо вперёд, ресницы, оторопело поднятые, вены на руках…

Я чувствовал и пересматривал всё наново. Ждал же, когда начнётся самое ужасное. Я знал, что именно, отчего становилось ещё ужаснее. Но, как и тогда, я не мог ничего сказать, я не мог дышать, не мог проснутся от гнусного кошмара…

Весь салон в моей крови; каждый вдох, как удар ножом, и ужасное муторное головокружение, будто я качаюсь на огромных бешеных каруселях уже бесконечность. А вместе с тем непонятная невесомость… Я думал, что умер.

Резкая мутная вспышка перед глазами – и я снова в реальности. Слепо всматриваюсь в темноту и всё ещё нервно сминаю край одеяла ноющими пальцами. Бешеное сердцебиение долбит рёбра, выбивает из лёгких тяжелые рваные вдохи.

Я отвлекаюсь, когда по лицу медля скользять, оставляя мокрые противные дорожки, – капли холодного пота. Вытерев лицо быстрым раздраженным движением, я усердно пытался успокоить себя.

Густой мрак таял в серебряном лунном свете, лениво проскальзывающим сквозь прозрачную блестящую тюль-вуаль. Она была обшита аккуратными белыми цветками. Матовое узорчатое стекло в двери напротив светилось мягким жёлтым светом, прокрашивая пространство уютной теплотой. Размытые очертания одно за другим стали вырисовывать перед моими глазами обстановку маленькой, тесной спальни, похожей чем-то на мою собственную. Этот сон. Он был откровенным предупреждением, которое с каждой секундой все больше размазывалось в своей формулировке.

В углу, на ореховом комоде, что-то мелкое и пушистое скребло своими крохотными лапками, бегало и стучало о железную клетку, служащую ему домом. А справа, в противоположном углу, купаясь в блестящем сквозистом свете, на пушистом белом ковре, похожем на распластанную горную козу, тихо сопело что-то побольше. Ее брат.

Его не волновали жуткие сны, он не замечал отчаянных звуков из клетки своего то ли хомяка, то ли морской свинки, то ли, вообще, какой-нибудь крысы; его не волновало, что лежит он на полу, что в комнате не один, что на его лежащую фигуру пристально смотрят. Сняться ли ему такие же тревожные сны? Как впечатлительное кино, только глубже, только из собой в главной роли. Только из ощущением ностальгии прошлого или будущего.

Почему в комнате так темно? Почему я всё ещё здесь лежу? Я должен был уйти, не успев попасться своей девушке на глаза. А что, если я наткнусь на неё прямо сейчас? А что, если она уже знает? Да разве это так страшно? Неловко было от шума в коридоре, от голосов и от понимания того, что не хочу видеть сейчас никого, а объясняться и мучиться от неловкости – подавно.

Мимолетный взгляд на лежащую фигуру справа и взрыв нервного беспокойства, заставившего упасть назад на подушку.

Притворяться спящим, чтобы меня никто не трогал всю ночь мне не хотелось, тем более все тело уже затекло. Не ожидал, что просплю весь день. Может, в ту кружку с водой Павел мне подсыпал снотворного? Я пыхнул. Настина мать и без того недолюбливает меня. А если еще и в таком виде увидит, всему будет конец. И официальное знакомство с ней в такой момент было не самым лучшим вариантом. С синяком на подбородке да зелеными коленями. Ну, а с другой стороны куда хуже будет уйти нахально, даже не поздоровавшись.

И как только я, собравшись с мыслями, решился разбудить Павла, чтобы вежливо у него отпроситься и уйти, наплетая попутно уйму разных причин да мило благодаря за постель и замороженную курицу, он резко дернулся во тьме, вызывая у меня приступ икоты. Безошибочно втупляясь в меня сонным туманным взглядом, застыл на минутку. Как будто вот-вот выпалит: «Ты что здесь забыл?».

– Не хотел тебя будить, – в ушах раздался еле уловимый шорох его сонного голоса.

Одинокое в своём величии жёлтое светило горело холодом на тле ночи. Звёзды, не засвеченные солнцем и неспрятанные за вихрями туч, дарили спящей земле ещё больше мягкого ажурного света. Деревья шептались под окнами. Топившийся в смеси воздуха и света силуэт, выглядел, как мраморная статуя, скрывающая уязвимое нутро за бесцветной кожей век.

– Пойдем поздороваемся, – поднял темные непонятные глаза. И все настроенные планы рухнули невесомо легко. Как карточный домик.

Щёлкнул выключатель, и удивительный вечер погас. И луна, и звёзды, и танцующие огоньки в стёклах напротив вмиг померкли. Не померк лишь ленивый блеск в матовых заспанных глазах. Павел напускно небрежно размял затекшие плечи и мимолетно тыкнул мне пальцами.

– С тебя пиво.

Я послушно кивнул. Слез из кровати. В нагретом смирным дыханием воздухе, я смотрел в его неомраченное лицо сквозь безразличную маску. Сквозь ленивую линию его глаз. Сквозь ширму растрёпанных тёмных волос.

По спине прошёл мороз, стоило взгляду упасть на собственный оголённый живот. Огромным чернильным пятном, выбитым на коже немного выше бедровой кости, обнаружился большой, почти что чёрный синяк. Тело и не узнало бы, какой он болезненный, если его яркое отражение не высветлилось бы на сетчатке пугающим бельмом.

– Здоровый, – вырвалось у него удрущающее, – мне Настя говорила, что ты буянить любишь. Часто с тобой такое? – посмотрел пристально, будто читая отклик на моем лице. А затем, небрежно заправив ногой коврик и почесав щеку, вышел в коридор.