Чтение онлайн

Кое-как справившись с проклятым корсетом, я поднялась с пола.

— Скажите, ваша светлость, а с каких пор столь высокие чиновники стали посещать Академии? — я поправила юбку, тщательно стряхивая даже те пылинки, которых не было и в помине. — Насколько известно, у министров предостаточно работы в кабинете. Куда более важной, чем проверка обучения подрастающего поколения.

— Полагаю, вам неизвестно, что Академия находится под контролем Министерства?

Так и хотелось сказать, что об этом как раз таки мне хорошо известно. Но брошенный вскользь взгляд на Вэлиана заставил меня отрицательно покачать головой. По телу снова пробежался неприятный озноб. Как тогда в галереи, когда передо мной возникло видение холодной камеры и заключённого на допросе.

— Я работаю в Академии чуть больше месяца, — призналась я. Внутреннее чутьё подсказывало, что честность сейчас куда намного лучше, чем самая хитроумная уловка. — Ещё не успела всего узнать.

— Чуть больше месяца — это довольно большой срок, — заметил Вэлиан, и отчего-то мне показалось, что произнёс он это с укором. — Многое можно успеть сделать за это время.

Я нахмурилась, не понимая, к чему он клонит. Неизвестность и непонимание — самые паршивые вещи из всех, с которыми приходится сталкиваться в этой жизни. Можно наломать таких дров, что ещё и внукам достанется.

— Вы меня в чём-то подозреваете? — осторожно поинтересовалась я.

— А есть для этого причины? — министр вопросительно приподнял бровь. Он перевёл взгляд на книгу и столь же безмятежно спросил: — Ваша?

— Да, но я бы не советовала её трогать…

Поздно.

Вэлиан уже протянул к ней руку. Книга предупреждающе хлопнула обложкой в нескольких миллиметрах от его пальцев и заурчала. Но не грозно, как со студентами или библиотекарем, а как-то… испугано, что ли. К моему удивлению, над ней не летали снопики золотисто-фиолетовых искр, как бывало, когда книга собиралась плюнуть в какого-нибудь наглеца.

— Вы ей не нравитесь, — торопливо произнесла я. Схватив книгу со стола, спрятала её в сумочку. — Как и мне.

Вэлиан пропустил мимо ушей едкое признание.

— Откуда она у вас?

— Забрала у прежних хозяев. Настоящие варвары. Совершенно не умеют обращаться с книгами. Теперь она мой преданный фамильяр.

— О, несомненно. Библиодари умеют быть преданными тем хозяевам, которых они выбирают.

— Послушайте, ваша светлость, — не выдержала я. — Вы появились из ниоткуда. Успели обвинить меня в нечестности и невежестве. Теперь вас интересует моя книга. Я сбита с толку. Хотя бы поясните, как вы оказались в моей аудитории. И, главное, зачем?

— Хотел понаблюдать за тем, как проходит подготовка будущих дознавателей. Инкогнито.

— Надеюсь, ваше любопытство удовлетворено? — сказала я чуть грубее, чем собиралась. И тут же прикусила язык.

Держать себя в руках, когда тревога бьёт по оголённым нервам — не мой конёк. Министр мог посчитать подобное неслыханной дерзостью, что, в свою очередь, привело бы к печальным последствиям. Как минимум он вполне способен поднять вопрос о моём дальнейшем пребывании в Академии.

— Более чем, — вкрадчиво отозвался Вэлиан и вежливо улыбнулся. Но от его улыбки мазнуло холодом по позвоночнику.

***

Моя бабушка имела привычку говорить: «Эжена, эмоции — плохой союзник. Сначала они закрывают твои глаза, а потом оставляют тебя наедине с последствиями». Однако я была не самым послушным ребёнком, а потому все её увещевания благополучно оставались без внимания. А некоторые вызывали протест и даже злили.

Впрочем, сегодня я как никогда почувствовала, что бабушка была права.

Дерзить такому человеку, как министр магической безопасности, не стоило. Нет, меня не выгнали из Академии, не вызвали в кабинет ректора и даже не отчитали за неумение вести себя так, как полагается вести преподавателю. Но на душе всё равно было неспокойно.

С приездом Вэлиана О’Рэйнера вся администрация Академии куда-то исчезли.

— Скорее всего, выплясывают мазурку перед его светлостью, — язвительно заметила Хильда Гроухман, преподавательница основ артефакторики. — Академии нужны средства, чтобы построить новый тренировочный зал и выглядеть не хуже, чем вельтонский университет. Иначе нашего дражайшего господина Шершена сожрёт чувство собственной ущербности.

Я оторвалась от журнала и чуть удивлённо воззрилась на коллегу. Та расположила на диванчике, обитом багровым жаккардом с золотыми цветами, и, прикрыв глаза, легонько постукивала наманикюренными пальчиками по белоснежной чашке. Высветленные до цвета соломы волосы госпожи-артефактора напоминали окультуренный стог, в который некий шутник воткнул две бордовые каменные розы.

Несмотря на резкость и язвительный характер, Хильда мне понравилась ещё в первый день работы. Она выделялась среди других преподавателей какой-то отчаянной внутренней свободой. Свободой, которая присуща лишь тем людям, которые пережили столько потерь, что научились философски ко всему относиться и говорить то, что считают нужным. Разумеется, в коллективе её не любили, за спиной называя «выскочкой», «скандалисткой» и «стервой».

Впрочем, госпожа Гроухман от этого нисколько не страдала. Пока сплетники усиленно старались приписать Хильде невероятные прегрешения, та успешно обращала самые грязные слухи в свою пользу. Узнав о себе очередную сплетню, она небрежно пожимала плечами и с присущей ей циничной ухмылкой замечала: «Ну а что я могу поделать, если у людей жизнь скучная? Своей похвастаться не могут, вот и подсматривают жадно за другими. От интересной жизни рта не раскрывают. Некогда».

Однажды я удивлённо поинтересовалась: неужели госпоже Гроухман не бывает обидно?

— Дорогая моя Эжена, — рассмеялась она тогда, и её веселье привело меня в замешательство, — посмотри на них! Они все кичатся своими достижениями и статусами. Но что они делают, когда собираются? Обсуждают, как улучшить навыки преподавания? Перенимают друг у друга опыт? Делятся своими наработками? Нет, они обсуждают мою жизнь. Как профессиональную, так и личную. Внезапно вся их возвышенность и высокая нравственность падает до такой мелочности, вроде как с кем меня видели на вчерашнем спектакле. Я бы могла лелеять свою глухую обиду. Могла бы бороться с ветряными мельницами, пытаясь доказать, что настоящая я никоим образом не соответствует тому придуманному образу. Когда я была столь же молодой как ты, именно так и поступала. А потом внезапно пришло понимание: я главное событие в их жизни. Не их успехи, не они сами, как личности, а я. Вот такая порочная и недостойная я занимаю их головы. А, значит, я главнее.

Тогда я хотела возразить. Но потом, глядя с какой нескрываемой гордостью говорила Хильда, вдруг осознала: скучного человека не станут обсуждать. Невозможно обидеть и задеть того, кто не принимает на свой счёт грязных слухов. Мало ли о чём говорят, не всему же надо верить.

— Считаете, что идея пригласить министра принадлежит господину Шершену? — осторожно спросила я, отложив в сторону перо, и задумчиво уставилась на коллегу.

Некрасиво подведённая чёрным карандашом левая бровь Хильды приподнялась, а губы стянулись в тонкую полоску, будто она едва сдерживала очередную едкую шпильку.

— Ставлю голову против ночного горшка, что так оно и есть, — усмехнулась госпожа Гроухман и, открыв глаза, прищурилась. — А вы, юная особа? Долго ли собираетесь ещё корпеть над никому не нужными бумажками?

Я хмыкнула и снова склонилась над записями.

— Полагаю, до тех пор, пока не заполню табель. Не хочу, чтобы болела голова из-за оценок.

— Вы молоды и красивы. Бросайте эту гадость и идите радоваться жизни. Что вы забыли в этом месте?

— Деньги, — в тон Хильде ответила я и напряглась, готовясь выдерживать очередные бестактные советы о поиске богатого муженька. Ну или любовника, в конечном счёте.