Чтение онлайн

— Только я объ одномъ прошу васъ, проговорила она. — Память у меня плохая, да и не умю я называть всхъ этихъ новыхъ крючкотворовъ, такъ прошу васъ написать мн на бумажк о чемъ я должна говорить и просить, а то я все перепутаю и перемшаю. Только напишите пожалуста покрупне, а то глаза что-то плохо видятъ.

Отецъ Иванъ исполнилъ просьбу.

Какъ только священникъ ушелъ, такъ Анфиса Ивановна въ ту же минуту позаботилась предупредить кучера Абакума что завтра утромъ она детъ къ предводителю, и чтобы поэтому онъ заране натеръ себ табаку и чтобы приготовилъ карету. Но Абакумъ, успвшій уже пронюхать что тутъ дло пахнетъ не табакомъ, а поздкой къ предводителю, у котораго производится всегда отличное угощеніе всмъ прізжающимъ съ гостями кучерамъ, принялся немедленно за приготовленія. Затмъ Анфиса Ивановна сдлала распоряженія о своемъ туалет и вынула изъ комода дюжину тонкихъ носковъ, которые она связала было для судьи за Тришкинскій процессъ, и завернувъ ихъ аккуратно въ розовую бумажку положила на видное мсто чтобы не забыть.

— Говорятъ, вы къ предводителю завтра? спросила Мелитина Петровна входя въ комнату тетки.

— Да, мой другъ, отвчала Анфиса Ивановна. — Ты меня пожалуста извини что я не беру тебя съ собою, но это потому…

— Что вы, что вы! перебила ее племянница. — Къ чему эти извиненія, мн даже и некогда, потому что сегодня мн придется многое сдлать.

— Ну и прекрасно. А то мн придется говорить съ предводителемъ о важныхъ длахъ.

— Что такое случилось?

— Ничего особеннаго… тамъ въ Москв… Отецъ Иванъ просилъ…

— Ахъ, это вроятно по длу о деньгахъ… Я думала что-нибудь другое. Да, кстати, прибавила Мелитина Петровна. — Смотрите, хорошенько расфрантитесь… вы встртите у предводителя большое общество… Я слышала что сегодня должны быть туда исправникъ, прокуроръ и другія служащія лица.

— Ты почему знаешь кто?

— Иногда самыя высокія тайны познаются чрезъ ничтожныхъ людей, такъ случалось и теперь.

Мелитина Петровна всю ночь писала письма, и всю ночь Карпъ видлъ огонь въ ея комнат.

На слдующій день, часовъ въ девять утра, предъ крыльцомъ Грачевскаго дома происходило нчто весьма необыкновенное. У крыльца толпилась не только вся дворня Анфисы Ивановны, но даже замчалось нсколько бабъ и мужиковъ, а въ особенности ребятишекъ прибжавшихъ изъ деревни. Дло въ томъ что у крыльца запряженная въ шесть лошадей стояла желтая карета, на стоячихъ рессорахъ и на огромнйшихъ колесахъ. Карета эта, помнившая царя Гороха, походила скоре на огромную тыкву, болтавшуюся на какихъ-то крюкахъ прикрпленныхъ къ колесамъ. На козлахъ этой тыквы въ зеленомъ армяк и въ рыжей шляп съ павлиньимъ перомъ возсдалъ Абакумъ и держалъ въ рукахъ цлую кучу вожжей, а впереди форейторомъ на плюгавой пгой лошаденк садовникъ Брагинъ. Для Брагина Абакумъ тоже розыскалъ было какой-то кафтанъ, но старый драгунъ напрямикъ отказался нарядиться въ этотъ балахонъ, и надлъ свой мундиръ съ нсколькими медалями на груди. Костюмъ этотъ хотя и не походилъ на форейторскій, но въ виду торжественности позда не только не портилъ общей картины, но даже нкоторымъ образомъ дорисовывалъ ее. На крыльц стоялъ Потапычъ. На немъ была гороховая ливрея съ нсколькими коротенькими капюшонами, красный воротникъ которой доходилъ до ушей, а на голов огромная треугольная шляпа. Онъ свысока посматривалъ на окружающую толпу, какъ будто сожаля что люди эти такъ мало видли что даже простая карета удивляетъ ихъ, тогда какъ для него все это штука очень обыкновенная. Наконецъ показалась и Анфиса Ивановна. На ней была турецкая шаль одного цвта съ каретой, роскошный чепецъ и барежевое платье такихъ огромныхъ размровъ что старуха едва помщалась на крыльц. Въ рукахъ она держала розовый свертокъ съ носками. Какъ только Анфиса Ивановна показалась, такъ Потапычъ въ ту же секунду ловко подскочилъ къ карет, отворилъ дверку, откинулъ десятка два подножекъ и подсадивъ барыню, снова защелкалъ подножками, махнулъ дверкой и хотлъ было крикнуть пошелъ! но не крикнулъ, потому что сшибъ съ себя дверкой шляпу, которая къ общему удовольствію публики и очутилась подъ каретой. «Скверная примта!» подумала про себя Анфиса Ивановна вспомнивъ разказъ Брагина про Наполеона съ котораго подъ Москвой тоже слетла шляпа. Шляпа однако вскор была надта; Потапычъ взобрался за запятки и уцпившись обими руками за болтавшіеся ремни крикнулъ пошелъ, и поздъ тронулся. Въ воротахъ однако онъ долженъ былъ остановиться, потому что Абакумъ, неимвшій глазъ на затылк, по обыкновенію зацпилъ заднимъ колесомъ за столбъ, и такъ какъ столбъ былъ врытъ прочно, то а не подался, а пришлось относить задъ кареты. Сбжался народъ и экипажъ былъ поставленъ на трактъ.

Выхавъ изъ воротъ, лошади затрусили рысцой и карета покатилась по гладкой дорог въ село Хованщину, имніе предводителя. День былъ жаркій, красное солнце пекло немилосердо, пыль поднималась облаками и слдовала за каретой. Брагинъ, отвыкшій здить верхомъ, отчаянно махалъ и локтями, и ногами, и какъ будто раскаивался что слъ на коня. Однако хать было необходимо и карета дребезжала и колыхалась катилась себ по дорог. Вдругъ сзади кареты раздался голосъ Потапыча, кричавшаго что есть моча: стой! стой!… Карета остановилась. Оказалось что отъ сильной тряски у Потапыча опять свалилась шляпа, а покуда онъ бгалъ поднимать ее, перепутались лошади и пришлось ихъ распутывать. Распутавъ лошадей, поздъ тронулся, но начали отвинчиваться разныя гайки и пришлось опять нсколько разъ останавливаться и завинчивать таковыя. Абакумъ слзалъ съ козелъ, и такъ какъ въ карманахъ кареты ключа не было, то пришлось завинчивать гайки руками, чуть не зубами, что и заняло довольно много времени. Анфиса Ивановна, сидя въ карет а выглядывая изъ нед словно воробей изъ скворечни, сердилась и ворчала. Но на ворчанье это ршительно никто не обращалъ вниманія.

— Скоро что ли? спрашивала она.

— Чего?

— Да Хованщина-то?

— Вотъ это отдачно! проговорилъ Абакумъ. — Только благослови Господи отъхала отъ дому, а ужь вы про Хованщину заговорили!

Гайки однако была подвинчены, и карета похалв. Анфиса Ивановна успокоилась и прислонившись къ спинк кареты даже задремала, но дремота эта вскор была нарушена раздавшимся опять-таки сзади неистовымъ крикомъ Потапыча. Оказалось что запятки отвалились прочь и Потапычъ, запутавшій было ремни за руки, тащился за каретой, едва не лишившись совершенно рукъ. Кое-какъ распутали отекшія рука Потапыча, но такъ какъ запятокъ уже не существовало, а козлы отличались лишь вышиной, а не шириной, то и пришлось посадить Потапыча въ карету рядомъ съ Анфисой Ивановной, что въ сущности вышло весьма эффектно, принимая въ соображеніе треугольную шляпу надтую поперекъ и ливрею съ краснымъ воротникомъ. Карета заколыхалась, попадавшіеся мужики принялись кланяться и Анфиса Ивановна, думая что поклоны эта адресуются ей, тогда какъ въ сущности они посылались Потапычу, видимо была довольна и углубившись въ карету принялась мечтать о предстоявшемъ свиданіи съ предводителемъ и важности возложеннаго за нее порученія; но мечты эти поминутно прерывались шляпой Потапыча, которою онъ долбилъ Анфису Ивановну прямо въ високъ.

— Скинь ты свою дурацкую шляпу! разсердилась наконецъ Анфиса Ивановна. — Ты мн вс виски продолбилъ!

— Куда же мн теперь двать ее! вскрикнулъ Потапычъ, справедливо обиженный тмъ что шляпу назвали дурацкою.

— Сними и держи на колняхъ.

Потапычъ снялъ шляпу и положилъ на колни.

Дорога пошла подъ горку и карета покатилась шибче. Мимо оконъ мелькали поля засянныя хлбомъ, среди которыхъ кое-гд правильными квадратами блла покрытая цвтами греча. Анфиса Ивановна всмъ этимъ любовалась и забыла даже про дурную примту которую видла она въ свалившейся съ Потапыча шляп.

Мелитина Петровна не ошиблась: дйствительно, у предводителя были уже прокуроръ, исправникъ, жандармскій офицеръ, мировой судья и непремнный членъ по крестьянскимъ ддамъ присутствія. Все это общество вмст съ предводителемъ и женой его сидло за большой крытой террас уставленной разными оранжерейными растеніями. На одномъ конц террасы былъ роскошно сервированъ столъ съ гастрономическою закуской и винами, къ которому иногда подходило общество подкрпиться и закусить. На небольшомъ столик нсколько поодаль стояли сигары и папиросы. Общество расположилось группами и бесдовало.

Товарищъ прокурора былъ мущина средняго роста, съ продолговатымъ сухимъ лицомъ, оловянными презрительными глазами и тонкими поджатыми губами — типъ петербургскаго чиновника изъ правовдовъ. Онъ носилъ бакенбарды какими обыкновенно украшаютъ себя прокуроры, а слдовательно и товарища ихъ; усы брилъ и одвался какъ вообще одваются прокуроры. Онъ сидлъ развалясь на кресл и покачивая ногой. Въ узд звали его «Я полагалъ бы», потому что оканчивая на суд свои заключенія, онъ говорилъ всегда: въ силу всего вышеприведеннаго и полагалъ бы, причемъ всегда какъ-то особенно напиралъ на слогъ галъ. Когда Я полагалъ бы говорилъ на суд, то онъ говорилъ такъ какъ будто противъ всего сказаннаго имъ никакихъ возраженій быть не можетъ; причемъ хлопалъ себя по колнк ладонью, вертлъ въ рукахъ каранадашъ, а когда пріостанавливался, то ставилъ карандашомъ на лежавшемъ лист бумаги точку и точку эту довольно долго развертывалъ. Походку Я полагалъ бы имлъ увренную, твердую и когда говорилъ не на суд, а въ обществ, то говорилъ не разговорнымъ языкомъ, а отборными фразами, очень громко и съ нкоторою прокурорскою интонаціей, но не имя въ рукахъ карандаша, видимо смущался и въ такихъ случаяхъ прибгалъ къ ногтямъ, на которые постоянно и смотрлъ очень близко, поднося ихъ къ глазамъ. Товарищъ прокурора пилъ изъ маленькой рюмочки англійскую горькую и закусывалъ лимбургскимъ сыромъ.

Исправникъ, тоненькій, рыженькій мущина, сидвшій постоянно какъ-то перевивъ одну ногу за другую, былъ въ синихъ панталонахъ, бломъ жилет съ форменными пуговицами, со Станиславомъ за ше, носилъ усы и бакенбарды по военному. Говорилъ онъ скоро, причемъ часто махалъ и длалъ руками такіе жесты которыми хотлъ какъ будто еще боле убдить васъ что онъ говоритъ вамъ правду и желаетъ вамъ всего лучшаго. Онъ имлъ привычку шмыгать цпочку и закручивать усы, хотя въ сущности въ его наружности ничего военнаго не было. Исправникъ всегда имлъ при себ кабинетный портретъ губернатора, который всмъ показывалъ, говоря: «вчера губернаторъ прислалъ мн свой портретъ, посмотрите какая прекрасная фотографія… Красивый мущина!» Исправникъ пилъ рябиновую и закусывалъ икрой.

Жандармскій офицеръ былъ человкъ среднихъ лтъ, но молодившійся и довольно красивой наружности, вслдствіе чего дамы зазывали его Опаснымъ Василькомъ. Онъ былъ большой руки франтъ. Воротникъ его вицъ-мундира былъ вышиною не боле какъ въ палецъ, что давало возможность значительно выставлять на видъ какъ снгъ блые воротнички рубашки, всегда торчавшіе безукоризненно, почему мировой судья уврялъ что жандармскій офицеръ носитъ воротничка бумажные и мняетъ ихъ разъ пять въ день. Какъ и большая часть его сослуживцевъ, онъ старался казаться въ высшей степени деликатнымъ, предупредительнымъ и съ самыми изящными манерами. На красивыхъ рукахъ онъ носилъ множество дорогахъ перстней; когда вынималъ изъ своего щегольскаго серебрянаго портсигара папиросу онъ спрашивалъ даже курящихъ не обезпокоитъ ли онъ дымомъ и когда закуривалъ папиросу всегда какъ-то особенно живописно оттопыривалъ мизинецъ кончавшійся длиннымъ-предлиннымъ и заостреннымъ ногтемъ. Сапогъ онъ не носилъ, а носилъ лишь лаковые штиблеты съ пуговичками; вицъ-мундиръ его былъ изъ самаго тонкаго сукна и вообще весь костюмъ самаго безукоризненнаго качества. Жандармскій офицеръ пилъ по-дамски, по полу-рюмк алашу и закусывалъ редисой.