Чтение онлайн

Невысокая Христя с полным розовым лицом, молодыми ясными глазами, черными бровями так непохожа на исхудалую Олену. Та, бледная, увядшая, как поблеклый цветок; эта - только что расцвела... У Загнибеды глаза загорелись, когда он глянул на круглый невысокий стан Христи.

– Насилу дождались вашей милости!
– неласково поздоровался он с нею.Ты что так задержалась?- спросил он затем еще неласковее.

У Христи душа похолодела, потемнело в глазах.

– Петро!
– сказала Олена, покачав головой.

Загнибеда взглянул с усмешкой на Христю, потом на жену и молча пошел в комнаты.

– Давай, девка, самовар,- сказала Олена и полезла в шкаф.

Христя не помнит, как выбежала в сени, как схватила кипящий самовар и бегом внесла его в кухню.

– Туда, туда... В комнату неси, Христя, и поставь вон на тот стол,распоряжалась Олена, доставая из шкафа посуду.

Христя застала Загнибеду уже за столом. Он сидел, развалясь на стуле, и быстрым взглядом окидывал комнату. Когда Христя вошла, он так и впился в нее своими острыми глазами. Она чувствовала, как пронизывает ее насквозь этот пристальный взгляд, добирается до самого сердца, смущает душу... Христя дрожала всем телом, и самовар трясся у нее в руках,- она, наверно, уронила бы его, если бы не поторопилась поставить на стол. И все же она не смогла удержать его,- самовар покачнулся, плеснула вода. Крутой кипяток побежал по руке Христи на стол... У девушки невыносимо заболели пальцы, но она даже не пикнула, даже не поморщилась,- только вспыхнула вся, как огонь.

Загнибеда посмотрел на стол, где от лужицы поднимался пар, а она так и обмерла... "Что я натворила! Что теперь будет?" - думала она. Загнибеда молчал, она точно окаменела.

– Вишь, на стол пролила!
– тихо сказала хозяйка, входя с посудой.Возьми вон там тряпку и вытри.

Христя в одно мгновение вытерла стол.

– Проворная!- буркнул ей вслед Загнибеда, когда она выходила из комнаты.

– Ничего, девка расторопная,- прибавила Олена.

Дальше Христя ничего не слышала. От нестерпимо жгучей боли в пальцах она света невзвидела. Ей хотелось кричать, а она боялась дохнуть. Горячие слезы залили ей лицо... Она то прижимала ошпаренную руку к груди, то трясла ею, то поднимала к губам и дула на нее,- боль не унималась. Она слышала, как в комнате звенит посуда и хозяева прихлебывают чай.

– Налей-ка мне еще,- попросил в четвертый раз Загнибеда.- И соленого как будто не ел, а здорово пить хочется.

"Они чаи распивают, а я места себе не найду",- всхлипывая, думала Христя.

– Тише...- сказала, прислушиваясь, Олена.- Мыши скребутся?

Загнибеда умолк, а Христя не могла удержаться. Как раз в то мгновение, когда в комнате воцарилась тишина, из груди ее вырвался стон, и она снова заплакала.

– Плачет?
– догадался Загнибеда.

Христя смолкла, затаив дыхание.

– Христя!
– позвала ее Олена.

– Так она Христя? Христя в монисте!
– сказал Загнибеда.

– Христя!
– снова позвала Олена, не дождавшись ответа.

– Че-его?
– со слезами откликнулась Христя.

– Ты плачешь? Чего? Поди сюда.

Христя вошла, заплаканная, придерживая обожженную руку.

– Чего ты?
– допытывалась Олена.

– Да ничего!
– нетерпеливо ответила Христя и направилась в кухню.

– Как ничего? Говори - чего плачешь?

– Пальцы обожгла.

– Чем?

Не успела Христя ответить, как что-то булькнуло, кто-то прыснул... и залился раскатистым хохотом.

Это Загнибеда, хлебнув чаю, не выдержал, прыснул и расхохотался.

– Ну, чего ты?
– с удивлением опросила Олена.

Загнибеда хохотал... Он весь трясся, лицо у него посипело от натуги. Как ножом, полоснул Христю по сердцу этот смех, боль в руке стала от него еще нестерпимей. Но вот Загнибеда поперхнулся, закашлялся...

– Знаю... Ох, ну его совсем!
– крикнул он, прокашлявшись, и стал рассказывать, как Христя обварила руку.- Ну, и терпеливая же, а все-таки не выдержала!
– прибавил он с усмешкой.

Христе стало еще тяжелей, еще больнее: это он над нею насмехается, над нею хохочет! "Чтоб ты лопнул, проклятый!" - подумала она, обливаясь слезами.

– Ты бы, глупая, что-нибудь сделала. Тертой репы приложила, что ли,посоветовала Олена и выбежала в кухню. Она нашла репу, натерла на терке и приложила Христе к красным пальцам.

Христе стало полегче: рвет, дергает, горит, но хоть болит уже не так сильно. А Загнибеда в комнате никак не может успокоиться. Затихнет на минуту и снова зальется хохотом.

– Ну, чего ты хохочешь?
– крикнула на него Олена.- С ума спятил, что ли? Девка места себе не находит, а он хохочет...

– Если б ты знала... Если б ты видела... Ведь это при мне было... На моих глазах... Как плеснет себе кипятком на руку... И сразу так вся и вспыхнула! Но хоть бы слово проронила... Вот дура! Сказано: деревня, дубина стоеросовая!

И без того Христе было досадно, а когда она почувствовала горькую правду слов Загнибеды, ей стало еще досадней. В самом деле: почему она не сказала сразу, что обожглась? Приложили бы тертой репы, и она не мучилась бы так долго, не плакала. Так нет же, побоялась. Кого? Чего? Всего!.. И того, что пролила воду на стол, и того, что хозяин на нее смотрел... А все потому, что деревня, дубина стоеросовая!

Тут снова послышался раскатистый хохот Загнибеды. "Ну и язва этот Загнибеда! Ну и заноза! Кому горе, а ему смех..." Ей вспомнились слова Кирила: не человек, пиявка! "Пиявка, сущая пиявка!" - думалось ей. Пиявкой был, пиявкой и останется! А ей целых полгода придется пробыть у него, полгода придется слушать докучные речи, ехидный хохот... Господи! сегодняшний вечер ей выдался вечностью, а ведь впереди целых полгода! Он же все соки из нее высосет... Недаром жена у него такая пришибленная, замученная... Натерпелась, видно, бедная, на своем веку!

Такие мысли роились в голове Христи. Теснясь в уме, цепляясь друг за дружку, они уносили ее прочь отсюда, туда - в деревню... к матери... Что-то там теперь? Плачет, верно, мать. Не спит - плачет... Несчастная!.. Впервые овладела ею такая жгучая, такая невыносимая тоска по матери. Она рвалась туда, к ней, к родненькой своей печальнице, к единственной своей советчице... Она бы все отдала, что только есть у нее, лишь бы сейчас быть около нее, около своей старенькой мамочки... Что же она может отдать? Что у нее есть?

Жизнь впервые повернулась к ней своей суровой оборотной стороной, впервые почувствовала Христя на себе ее тяжелое бремя... "Нет счастья, нет талану на этом свете беднякам и никогда не будет!" - решила она.

– Христя, ты бы погасила свет, что зря горит?
– сказала из другой комнаты Олена.- Сегодня больше ничего не будем делать.

Христя потушила свет... Что же ей теперь делать? Ложиться? Она бы охотно прилегла, отдохнула. Где же ее место, где ей придется спать? Тут ничего не разберешь.