Чтение онлайн

– В чем дело?
– спросила Олена Ивановна.

– Тсс!..- раздалось в кухне.

– Не тронь хозяйского добра!
– выйдя на середину кухни, кричал Загнибеда.- Не тронь.

– Чего ты орешь?
– сказала она мужу.- Вон ведь люди, благородные!
– И сердитая прошла в светлицу.

– Видали! Кто кислиц поел, а кто оскомину набил,- воскликнул Загнибеда, почесывая в затылке.

– Так и у меня,- качая головой, сказал Колесник.

– Одно горе, брат, с этими бабами!
– вздохнул Загнибеда.

– Одно горе,- подхватил Колесник.

– А коли горе, так зальем его,- вмешался толстый лавочник.

– Верно!
– поддержал Колесник.

– Пойдем,- сказал Загнибеда.

– Погоди. Вот еще эти паны! И зачем ты их зазвал?
– говорит лавочник.

– Да разве я звал? Сами напросились. Не плевать же мне им в глаза?!

Не успел Загнибеда произнести эти слова, как из светлицы вышли Рубец и Кныш.

– Попили, поели у вас, Петро Лукич,- сказал Рубец,- пора и восвояси.

– Куда это вы? Так рано? Да я не видал, откушали ли вы хоть чего-нибудь.

– Откушали, как же, откушали!
– протягивая руку, сказал Кныш.

– Ах ты господи! Да посидели бы немножко.

– Нет, нет! Дома жены ждут. Мы, знаете, перелетные птицы.

– Скажи, пусть не задерживает,- тихо сказал толстый лавочник на ухо Колеснику.

– Ну, хоть на дорогу!
– сокрушается Загнибеда.- Антон Петрович! Федор Гаврилович! По одной, наливочки. Жена, голубушка! Дорогим гостям на дорогу наливочки.

– От тебя не отвяжешься!
– сказал Рубец.

– Извините. Бога ради простите! Может, что не так. У меня, знаете, попросту. Тянись не тянись, а в паны далеко. Извините.

– Дай бог и нам то, что есть у вас!
– утешал Кныш, беря рюмку наливки.

– За ваше здоровье!
– сказал Рубец. Выпил, отдал рюмку и, подав на прощанье руку одному Загнибеде, торопливо вышел в сени. Кныш, прощаясь подряд со знакомыми и незнакомыми, тоже последовал за ним. Загнибеда вышел проводить их.

– Слава богу!
– с облегчением вздохнул толстый лавочник.

– Кныш этот еще ничего: человек обходительный,- сказал Колесник,- а уж наш секретарь - о-о! Это штучка!

– Оба одним миром мазаны! Оба на руку охулки не положат! Тот только берет да кланяется, а наш берет да лается!

– Выпроводил, слава богу!
– сказал, возвращаясь, Загнибеда.- Ну, теперь пойдем к столу. Теперь наш черед. Уж эти мне паны!

И все повалили в светлицу. Там за столом сидела женская компания.

– Идите-ка к нам,- сказала дородная молодица, жена гнилозубого, красная, как наливка в рюмке, которую она держала в руке.- Что это вы все с панами да с панами! Ишь, как панским духом пропахли!
– прибавила она, стрельнув на Колесника маслеными глазами.

– С вами, кума, выпить? Эх, хороша кума!
– подходя к молодице, сказал Колесник и опустился рядом с нею на лавку.

– Кума-кума, а как христосоваться, так нема!- упрекнула его высокая длиннолицая баба, жена толстого лавочника.

– Почему нема? И теперь не поздно!
– сказал Колесник.

– Огляделись, как наелись!
– надулась кума.

– Вот и огляделись! Сейчас послаще будет!
– отшучивается Колесник.

– Нехорошо!
– укоряет лавочница.

– Сперва к служанкам идите христосоваться!
– съязвила дьячиха, сверкнув злыми глазами.

– Со служанкой иной раз получше, чем с кем другим,- прибавил гнилозубый.

– И ты туда же! И ты! Не гневил бы ты лучше бога!
– с презрением оборвала его жена.

Гнилозубый сморщился, скривился и стал еще неказистей.

– Что ж я? Я ничего. И мы не лыком шиты!
– оправдывался он.

– Не лыком, так валом!
– крикнула, покатываясь со смеха, лавочница. Другие бабы тоже засмеялись.

– Ну, коли так,- сказал Загнибеда,- коли они нас не принимают, и мы не хотим с ними знаться. Пускай они сами по себе, а мы сами по себе. Пойдем,и, взяв гнилозубого за талию, Загнибеда направился в кухню.

– Куда же вы?
– тревожно взглянув на них, спросила. Загнибедиха.

– На волю... Ну вас!
– сказал Загнибеда.

Олена Ивановна бессильно опустилась, лицо у нее побледнело, брови нахмурились.

– Кум! кум!
– крикнула вдогонку им лавочница и затянула:

Эх, кум мой милый,

Хорош наш пенник.

– Выпьем, кум милый, мы в понедельник,- басом, подхватил Загнибеда, возвращаясь к куме, которая уж и место для него освободила. Загнибеда сел.

– Вот так будет лучше! Сядем рядком да побеседуем ладком; сядем в парочке да выпьем по чарочке!
– сказала жена гнилозубого, кума Колесника.

– Сам бог глаголет вашими устами!
– воскликнул Колесник, садясь рядом с нею. Толстый лавочник и гнилозубый тоже подсели к компании.

– Жена, голубушка!
– сказал Загнибеда.- Ты у меня первая, ты и последняя! Угости добрых людей. Страх как люблю посидеть с добрыми людьми, покалякать, попеть.

– Уж если петь, так божественное,- сказала дьячиха.

– Божественное! Божественное!
– закричали все.

Лавочница затянула "Христос воскресе!", остальные подхватили. Бабы пели тонкими голосами; мужчины гудели, как жуки; только Колесник ревел таким густым басом, что стекла дребезжали, за что кума то и дело била его кулаком по спине. Колесник пел, как будто и не чувствовал ее тумаков; зато в конце так рявкнул, что кума не выдержала и треснула его по спине изо всей силы; Колесник охнул. Все засмеялись, а Колесник сунул руку за спину куме и ущипнул ее. Та вскрикнула, навалилась на стол... Бутылки и рюмки покачнулись, упали... Послышался звон битого стекла.

– Стойте! стойте! не бейте!
– крикнул кто-то.

– Ничего, ничего. Где пьют, там и бьют!
– сказал Загнибеда.- Жена! угости-ка еще.

После новой рюмки все запели кто в лес, кто по дрова. Дьячиха затянула "Вдовушку", лавочница - "Куму"; румяная кума Колесника - "Вы не троньте меня, хлопцы,- за телятами иду...". Толстый лавочник, склонившись на плечо дьячихи, плакал; Загнибеда, слушая лавочницу, притопывал ногами; гнилозубый, прижавшись головой к стене, храпел во всю ивановскую; Колесник подпевал куме Загнибеды. Одна Загнибедиха, белая как мел, посматривала на всех горящими глазами и болезненно улыбалась...