Чтение онлайн

– Кто это?

– Да это я!..- крикнул Довбня, присовокупив к этому возгласу такое крепкое словцо, что Проценко зашикал на него.- Рукав никак не найду. Уж не оторвал ли его кто?
– спросил Довбня, силясь напялить пальто.

Проценко засмеялся, помог Довбне одеться, взял его под руку и повел со двора.

Время было позднее - далеко за полночь; в темном небе ни единой звездочки, ни единой искорки,- густая непроглядная тьма; холодно, туман с изморосью; на улице тихо и глухо; только мутные шары редких фонарей желтеют в темноте, а вокруг них зияет черная бездна.

– Куда это мы идем?
– спросил Довбня, останавливаясь посреди улицы.

– Как куда? Домой!
– ответил Проценко.

– Зачем? Я не хочу домой!

– А куда же?
– спрашивает Проценко.

– Хоть к черту в болото, а домой не хочу!

– Почему?

– Почему?.. Ох, брат!
– вздохнул Довбня, валясь на Проценко.- Ты ничего не знаешь, а я знаю... И все тебе расскажу, все... Ты видел у нас девку Марину?.. Черт его знает: подвернулась, брат, под пьяную руку... ну... пропади она пропадом!.. А теперь проходу не дает... Говорит: женись на мне, а то повешусь или утоплюсь... Вот какие дела!.. Видал, куда гнет?.. Плетями меня, шельму, драть надо! Казацкими нагайками пороть!..- воскликнул Довбня, топнув ногой так, что вода из лужи брызнула им в лицо.- Какой это черт плюется?
– спросил он, утираясь.- А все-таки она, брат, хороша! прибавил он и так похвалил Марину, что Проценко замутило.

"Сам черт не разберет этого Довбню!.- подумал Проценко.- Чего ему надо? То рвется к ней, то сам себя за это ругает!"

Он стал утешать его.

– Не ты первый, не ты последний.

– То-то и оно! Не оттого дура плачет, что рано замуж идет! Жалко, брат, девку; либо жениться надо, либо повеситься вместе с ней. Вот оно что!
– каялся Довбня, плетясь за Проценко.

– Гм!
– хмыкнул Проценко.- Жениться? Что ж она - верна тебе? любит?

– А черт ее знает, верна она или нет. Баба, брат, до тех пор верна, пока другой пальцем не поманил.

– Ну, не все такие,- возразил Проценко.

– Все!
– крикнул Довбня.- Все они одним миром мазаны! Такая уж порода проклятая... И все-таки, говорю тебе, жаль девку. Пропадет ни за грош! Пойдет по рукам и заживо сгниет!

– Ну, это уж твое дело, как хочешь, так и делай,- ответил Проценко, останавливаясь.

Они как раз дошли до перекрестка, где дороги их расходились: Проценко надо было свернуть направо, в улицу, а Довбне - идти прямо, через площадь.

– А что бы ты сделал на моем месте?
– спросил Довбня.

– Не знаю, не бывал в такой переделке.

– Не бывал? Смотри и не попадай. Нет ничего хуже, когда тебя надвое разорвут... Он вот,- и Довбня ткнул себя пальцем в лоб,- говорит: наплюй на все! Так уж повелось на свете, что всяк чужой век заедает. А оно глупое! опустив руку к груди и показывая пальцем на сердце, продолжал Довбня,- от жалости плачет, разрывается!.. Тьфу!

Проценко зевнул.

– Зеваешь? Спать хочешь?

– Пора уже.

– Ну что ж, пойдем.

– Нам тут расходиться,- намекнул Проценко.

– А, расходиться? Ну, прощай!..- И Довбня первый пошел прочь от него.

– Нет, погоди!
– крикнул он, останавливаясь.

– Чего?

– Хорошие, брат, люди поп с попадьей. Она хорошая... Как ты думаешь?

Довбня ляпнул такое, что Проценко только плюнул и, ничего не отвечая, зашагал дальше.

– Молчишь? Знает кошка, чье мясо съела, вот и молчит!
– говорил сам с собой Довбня, бредя по площади. Он часто спотыкался, пошатывался, не замечал луж, блестевших на дороге, и, угодив в грязь, ругался; вылезал и снова плелся дальше, не зная куда, не зная зачем.

А Проценко, оставшись один, вздохнул с облегчением. Он боялся, как бы Довбня не напросился к нему ночевать... Пьяный будет болтать всю ночь!.. Добро бы - о чем-нибудь путном, а то - об этой потаскушке... Тоже мучится человек, убивается. Чего!

Проценко стал раздумывать над всем тем, что наплел ему пьяный Довбня... "Нет ничего хуже, когда тебя надвое разорвут. Ум говорит: наплюй! а сердце другое поет... Странное дело!" - думал Проценко, удивляясь не тому, что случилось с Довбней, а тому, что так вообще бывает. В своей жизни он не мог вспомнить ничего подобного: она его всегда выносила на легких крыльях счастья и удачи. Раз как-то повернулась она к нему своей оборотной стороной, закружила в бездонном омуте, но и то не увлекла на дно, а сразу вынесла наверх, на чистые и тихие воды и помчала-понесла вперед к счастливому берегу, оставив в душе только горькие воспоминания о заблуждениях, свойственных молодости. В другой раз это не повторится! Нет, не повторится - гнал он прочь неприятную мысль, которая вдруг пришла ему на ум... "Жизнь - удача,- продолжал он думать.- Бери от нее все, что она дает; бери на время, зная, что нет ничего вечного; не жалей о том, что проходит мимо тебя; не зевай, если оно само плывет тебе в руки!"

Ни глубокая ночная тьма, ни глухие и безлюдные улицы - ничто не мешало Проценко предаваться своим мыслям, напротив, еще больше помогало им расти и шириться. Они овладели им целиком, словно окутали его густым облаком. В его памяти встал вчерашний вечер и нынешний. Вчерашний был куда веселее и лучше, и равнять с нынешним не приходится! Вчера согревала сердце музыка Довбни, а сегодня жжет его поповская водка; вчера привлекла красота Христи, а сегодня душу мутит от приставаний попадьи. Довбня хоть и пьян был, но и ему это бросилось в глаза. Вон какую ляпнул он голую правду! И хоть омерзительна она на его пьяном языке, но не поражает... а почему? Потому, что сама правда тоже голая, неприкрытая... Это бесстыдное заигрывание! Это кокетство! Он даже вздрогнул. А там совсем другое: и робость и стыдливость, только лукавый взгляд выдаст иногда, как бьется сердце, чего оно хочет... А чего оно в самом деле хочет?..

Он и не заметил, как дошел до дому... Темно всюду, нигде не видно огонька... "Спят, должно быть. Надо постучать в кухонное окно, чтобы открыли",- подумал он, входя во двор и огибая дом.

– Сейчас, сейчас!
– донесся до него чей-то голос из кухни, когда он постучал в окно.

"Кто же это? Христя или Марья? Лучше, если бы не Марья".

Когда он обогнул кухню, дверь в сени уже была открыта, и в темном проеме серела чья-то фигура.

Он стал всматриваться.

– Что же вы стали? Идите же!
– раздался голос Христи.

Он затрепетал.

– Это ты, Христина? Голубка моя! И встать не поленилась?
– тихо промолвил он и, обняв девушку, запечатлел на ее щеке жаркий поцелуй.

– Что это вы! Господь с вами!
– еле слышно проговорила она.

Ему показалось, что при этих словах она как будто крепче прижалась к нему. Он слышал ее горячее дыхание, чувствовал ее тепло.

– Солнышко мое! Христиночка!..- И уста их слились. Он ощутил на губах томительную сладость поцелуя, сердце, как огнем, обожгло... Как безумный, привлек он ее к себе, сжал в объятиях и покрыл поцелуями ее лицо, губы, глаза.

– Будет, будет вам... Еще Марья услышит,- шептала она.

– Яблочко мое! наливчатое!..- Он приник к ней, к ее теплой груди; он слышал, как билось ее сердце, как пронизывало его ее тепло, как оно не грело - обжигало его.

– Идите же, я сама запру!
– громко сказала она.

Он как ошпаренный бросился в комнату. А Христя, заперев дверь на засов, взобралась на печь.

То ли на печи так тепло, то ли взбудоражили ее эта неожиданная встреча, горячие поцелуи и объятия - только кипит кровь у Христи, волнуются мысли, не дают ей заснуть... Сердце у нее так сильно бьется!.. Неизведанные сладкие и нежные чувства охватывают душу... Почему-то хочется и смеяться и плакать.