Чтение онлайн

Попадья отшатнулась: так от него разило водкой!

– Ты бы хоть чужих людей постыдился!

– Каких чужих? Это, брат, всё свои... Что, разве этот чужой?
– спросил он, показывая на Довбню.- А этот что, разве не наш?
– повернулся он к Проценко.- Еще какой наш!.. А хоть бы и чужие? Кто же ты у меня? Ты ведь у меня первая и последняя! Не сердись, брат, дай нам водочки...- И он так забавно повел бровью, так подмигнул, что все не выдержали и расхохотались. Отец Николай сам засмеялся и, прыгая на одной ноге, закричал: - Водочки! водочки!

– Где же ее взять?
– спросила Наталья Николаевна.- Ты ведь знаешь, что дома нет, а посылать... кого я пошлю?

– Как кого? А Педорю?

– Она мне и так досадила: ты ей слово, она тебе десять!

– А-а, черт бы ее подрал! Педоря!
– заорал поп, опускаясь на диван.

Прошло некоторое время, прежде чем растрепанная и заспанная Педоря ввалилась в комнату.

– Ты моя служанка?
– спросил поп.

Педоря молча сопела.

– Служанка?! Я тебя спрашиваю!
– снова заорал он.

– Говорите уж, чего надо,- почесываясь, ответила Педоря.

– Смотри, если ты только мне не будешь слушаться барыни, то я...- Он запнулся, нахмурил брови.

– За горелкой, что ли, идти?
– зевая, спросила Педоря.

– Ну, и догадлива же, чертовка!
– усмехнулся отец Николай.- Нет, ты скажи мне, по чем ты догадалась?

– Вон еврей говорил, что не даст больше горелки без денег!
– отрезала Педоря.

– Матери его черт! Еврей - нехристь... Я тебя не про то спрашиваю. Я тебя спрашиваю, по чем ты догадалась, что водка нужна?

– По чем догадалась? По тому, что гости у вас. Может, кто чарку горелки хочет.

– А ты хочешь?

Педоря ухмыльнулась, утирая нос.

– И я выпью, коли дадите.

– Молодец!
– похвалил отец Николай.- На вот тебе...- И он стал рыться в кармане, звякая деньгами.- На вот полтинник. Слышишь? целый полтинник... Скажи еврею, чтобы кварту налил, да хорошей! Плохой не бери. Сперва попробуй... Только не из нашей посуды,- уж очень рожа у тебя богомерзкая! а у еврея из чарки... и только одну чарку. Слышишь, только одну!

Дав Педоре денег, он стал еще провожать ее из дому.

– Так у нас всегда,- жаловалась тем временем попадья Довбне.- Вот как видите: вместо того чтобы поругать девку, он шутит с нею. Так и избалует прислугу! Как же она будет слушаться?

– Тебя если слушаться, так на части надо разорваться,- огрызнулся отец Николай.- У тебя сразу не одно, а двадцать дел: подай то, Педоря, да прими вот это! Беги за тем, да не забудь и это!.. Нет, ты у меня все-таки не хозяйка!

– О, зато ты чудный хозяин!.. по чужим домам шататься да чужой хлеб есть,- уязвила Наталья Николаевна.

– Наша, брат, служба такая,- ответил поп.- Мы проживем, и по чужим людям шатаясь, а ты дома с голоду околеешь.

– С таким хозяином!
– сердито сказала попадья.

Отец Николай строго поглядел на нее, но тут же махнул рукой и засмеялся.

– Не слушай, брат, ее,- обратился он к Довбне.- Баба, брат, и черта проведет!
– сказал он ему на ухо, так что все расслышали.

Наталья Николаевна бросила на мужа недобрый, презрительный взгляд, стиснула зубы так, что под полными щеками резко обозначились челюсти, как будто она укусить кого-нибудь собралась, и, сложив руки, сердито опустилась на стул около стола. Ее свежее, розовое лицо покрылось пятнами, брови нахмурились. Она молчала, как будто даже не дышала. Отец Николай, взглянув на жену, быстро присел на диван и стал потирать руками коленки и странно хихикать.

– Как дурачок!
– сквозь зубы процедила попадья.

– Вы сердитесь?
– подойдя к ней, спросил Проценко.

Она сверкнула глазами и ничего не ответила; нижняя губа у нее дрожала... Довбня мрачно взирал на все это, а поп все потирал коленки и тихонько хихикал. Тягостная тишина воцарилась в комнате - все это ничего хорошего не предвещало!

Может, и в самом деле поднялся бы скандал, если бы не Педоря... В тулупчике, наброшенном на плечи, закутанная платком так, что из-под него выглядывали только глаза и синий нос, она ввалилась в комнату, гремя своими страшными сапожищами; подошла к столу, вынула из-под полы бутылку водки, встряхнула ее, поглядела на свет и провозгласила:

– Первеющая!

Проценко засмеялся.

– Чего вы смеетесь?
– спросила Педоря у попа, не поняв, кто засмеялся.

– Молодчина ты у меня, молодчина!
– улыбаясь, ответил поп.- Тащи поскорее нам рюмку да чего-нибудь закусить.

Педоря кашлянула, утерла нос и молча вышла. Она скоро вернулась, неся в одной руке рюмку, а в другой тарелку с жареной рыбой, хлебом и солеными огурцами.

Отец Николай вскочил было, но, поглядев на жену, которая сидела, надувшись, как сыч, снова опустился на диван, обвел всех взглядом, хихикнул и потер коленки.

– Как здоровье вашей кумы?
– спросила Наталья Николаевна у Проценко.Никак не соберусь к ней!

– Это потому, что долго собираетесь.

Она хотела что-то сказать.

– А может, ты, Наташа, угостишь все-таки нас?
– перебил ее отец Николай.

– Если вы не поднесете, я и пить не стану!
– прибавил Довбня.

– Отчего же?
– спросила она.

– У женщин рука легкая... Вот и рюмка идет легче, не становится колом!
– пошутил Довбня.

– О, у меня рука тяжелая... Вы ее еще не знаете!
– ответила попадья, сжав руку в кулачок и подняв его вверх. На свету кулачок краснел, как яблочко.

– Ваша? Вот эта!
– воскликнул Довбня, глядя на ее кулачок, как кошка на мышку.- Ну-ка, разожмите, я погляжу,- сказал он, подходя к попадье.

– Что вы там увидите? Разве вы знахарь?

– Знахарь.

Попадья разжала кулачок и протянула руку Довбне. Он осторожно взял ее за пальчики и, наклонившись, стал рассматривать тонкие линии на ладони.

– Долго мне жить?
– сверкая глазами, спросила попадья.

– Сто лет!
– воскликнул Довбня, прикрывая ее ладонь своей жесткой рукой. Подержав немного, он приник к ней ухом.- Прижмите покрепче!
– сказал он.

– Вы и в самом деле, как знахарь!
– прощебетала она.- Что же вы там услышите?

Довбня ничего не ответил - он слушал. Потом поднял голову, снова положил попадье на ладонь свою руку и, глядя ей прямо в глаза, улыбнулся. Кровь, пульсируя у нее под тонкой кожицей, трепетала под его жесткой рукой: он слушал, как бьется она, точно мышка, щекочет ему ладонь.

Попадья чему-то засмеялась звонко и радостно. Поп весело подпрыгнул и крикнул:

– Магарыч! Магарыч!

Один только Проценко стоял грустный и пристально глядел то на Довбню, то на попадью. Он видел, как загорались ее глаза, как покрывалось румянцем бледное лицо... Сердце у него вдруг забилось, заныло.