Гулящая
Шрифт:
– Попробуйте поговорите с ним!
– ответила попадья, гневно насупив брови.
– Ей, видно, никто никогда рта не затыкал!
– прибавил Довбня.
– Ну вот еще!
– промолвил Проценко.
– Конечно!
– сверкнув глазами, крикнул Довбня.- На ногу наступила, да еще на мозоль... Добро бы путное что! а то... этакая гнусная рожа!.. Тьфу!
Довбня так забавно отплюнулся, что попадья и Проценко расхохотались.
– Ах, какой же вы страшный да сердитый!
– воскликнула она, надеясь перевести разговор на другую тему.
– Да уж пальца в рот не кладите: зубы еще целы,- притворяясь рассерженным, пошутил Довбня.
– Неужели?
– тихо спросила она, лукаво стрельнув на него глазами.
В ее голосе прозвучали шаловливые нотки, в глазах засветилась легкая улыбка, на лице заиграл румянец. Как кошечка издалека крадется к мышиной норке, так и она нежным голоском и ласковым взглядом подбиралась к мрачному Довбне, который сидел, насупившись, на стуле и крутил свой длинный рыжий ус... Это она-то да не расшевелит? Да если она захочет - и мертвый заговорит!
Довбня и в самом деле заговорил. Он так и сыпал забористыми, грубыми шутками, точно поленьями швырял во все стороны; Проценко поддерживал его, то и дело ввертывая слово в разговор, а попадья поощряла то игривым взглядом, то беззаботным смехом. В комнате сразу стало так уютно и весело! Исчезла неприятная натянутость; незаметны стали и бедность и беспорядок: и пол как будто сам собой вымылся, и стены как будто стали гладкими и белыми, и сальная свеча так ярко вдруг стала гореть!.. Шумный говор слышался в комнате. Беседа оборвалась только тогда, когда Педоря отворила дверь, чтобы внести самовар. Она, кряхтя, подняла его, поставила на стол и, окинув всех неприязненным взглядом, быстро повернулась и пошла из комнаты.
– А я все сидел и ждал... Ну, думаю, если в первый раз ногу отдавила, то теперь уж кипятком ошпарит,- проговорил вслед ей Довбня.
Раздался неудержимый хохот... Никто не услышал поэтому, как Педоря, прогнусив под нос себе: "Эк его разобрало!" - хлопнула дверью.
За чаем разговор еще больше оживился. Проценко никак не думал, что Довбня такой шутник и балагур. Хотя он то и дело уснащал свою речь каким-нибудь забористым словцом, но делал это так незаметно, как ювелир украшает кольцо драгоценными камнями. Пока он говорил, хохот не смолкал, а молчал он мало. Ему вспомнились прежние времена, времена бурсы, гречневых галушек, червивой каши и веселой бурсацкой компании. Он рассказывал о том, как они, напялив на себя убогие хламиды, чуть не каждую ночь отправлялись на добычу; как били ночных сторожей и объездчиков, пили самогонную водку, крали сало, а однажды поймали на улице живого кабана, закололи, оттащили к речке и до рассвета так его там разделали, что сам дьявол не нашел бы следов. А то у помещика дочку украли. Пока одни распевали под окном канты, а старик слушал, другие с дочкой уже сидели у попа и уговаривали его обвенчать пару. Хватился помещик дочки, а она уж не его. Посердился старик, побранился, да что поделаешь,- принял к себе в дом дочку с зятем. Только старого попа выжил из села, а вместо него поставил своего зятя.
– Теперь уж он благочинный... живет припеваючи!
– прибавил Довбня.
Наталья Николаевна тяжело вздохнула. Ее поразило не столько то, что зять у помещика стал благочинным, сколько то, что он у него дочку украл.
– Что ж, они раньше любили друг дружку?
– спросила она.
– Конечно, любили. Записочки друг дружке передавали то через слуг, то через евреев.
Наталья Николаевна прямо диву далась. "Пошлет же господь людям такое счастье! И почему со мной ничего не случилось такого?" - думала она.
– А верно, убегать из дому и весело и страшно?
– спросила она, глядя на Довбню.
– Не знаю, ни от кого не случалось мне убегать, да и родился я не бабой, чтобы толком рассказать вам об этом.
Наталья Николаевна расхохоталась.
– То-то диво было бы, если бы с такими усами да были бабы!
– крикнула она и еще громче расхохоталась.
Довбня только искоса поглядывал, как она покатывается со смеху.
Напились чаю.
– Что же мы теперь будем делать?
– спросил Проценко.- Жаль, что Лука Федорович не взял с собой скрипки, а то бы вы, Наталья Николаевна, послушали, как он играет!
– В другой раз без скрипки не являйтесь! Слышите, не являйтесь! воскликнула она и начала напевать вполголоса какую-то веселую песенку.
– Давайте петь!
– предложил Проценко.
– Давайте! давайте!
– весело закричала попадья.- Только и вы, Лука Федорович, будете подтягивать.
– Если песню знаю, отчего же, можно,- закуривая папироску, ответил тот.
– А какую бы спеть? Знаете, ту, которую у ваших пели,- вспомнила попадья.
– "Выхожу один я на дорогу"?
– спросил Проценко.
– Лермонтова! Лермонтова!
– затараторила она.- Ах, как я люблю Лермонтова! Ужасно люблю! А при жизни его, говорят, не любили. Дураки! Вот если бы он теперь был жив?!
– Так теперь бы над ним еще насмеялись,- ввернул Довбня.
– Не признали бы? Ваша правда, Лука Федорович!
– воскликнула она.Сколько гибнет непризнанных талантов!
– И она глубоко вздохнув, стиснула зубы и погрозила кому-то кулачком.
Не успели они затянуть "Выхожу один я на дорогу...", как в комнату ввалился отец Николай и, ни с кем не поздоровавшись, стал подтягивать басом. Он не слушал, в лад он поет или не в лад, знай гудел своим басом... Видно, хорошие были крестины! Попадья, услышав нестройное пение, первая замолчала, за нею умолк и Проценко, один Довбня, точно сговорившись с попом, знай подтягивал ему, а тот, красный как рак, пыжился, надсаживался и ревел, как бык, на всю комнату.
– Да перестань ты! слушать невозможно!
– крикнула попадья, затыкая уши.
– Не слушай... Дальше как?
– расходившись, кричал поп Довбне.- Говори, как дальше?
Довбня улыбнулся своими мрачными глазами.
– Конец уже,- ответил он.
– Конец?
– переспросил отец Николай.- Жаль!
Тут он бросился к Довбне, обнял его и поцеловал.
– Мы ведь с тобой старые товарищи... вместе учились! Слышишь, Наталочка, вместе учились. Он только на один курс старше... Почему же ты, братец, не пошел в попы? Эх ты!.. Неважное, брат, и наше житье, а все лучше, чем так скитаться... Жена, брат, дети... Постой, погоди... соврал! Детей нет... Да и будут ли, черт его знает!.. Ну, а жена?
– протянул он тонким голосом, хотел что-то сказать, но только покачал головой и спросил у Довбни: - Водку, брат, пьешь?
– Отчего же такого добра не пить? Можно?
– ответил тот.
– Можно, говоришь? Эй жена! Давай нам водки, давай закуски, всего давай! Что есть в печи, все на стол мечи!.. А я вас и не заметил,повернулся он к Проценко.- Извините, голубчик! извините!
– и кинулся целоваться с ним.
– Вот тоже хороший человек,- хвалил он Проценко Довбне.- Хорошие теперь люди пошли, все хорошие! А уж как его моя жена любит! Вот этого, бородатого! Ишь какой!.. Ну, дай я тебя еще в бородку поцелую - угодливо говорил он Проценко, прижимаясь лицом к его бороде.
– А ты, жена, смотри как-нибудь не ошибись, а то примешь его бороду за мою да вцепишься своими ручками!
– Что ты мелешь?
– воскликнула Наталья Николаевна, укоризненно глядя на мужа.- Налижется и болтает бог знает что.
– Это правда, что я нализался, ей-богу, правда. Нельзя, брат, было... Кум... Постой, кто же был кумом? Как его? Вот и не вспомню... Ну, и выпивало! Всех перепил... вот, брат, какой!.. Не сердись же на меня, моя попадейка, дай мне свою белую рученьку, прижми ее к моему горячему сердцу! Ну, дай я тебя поцелую... твои глазки ясные, твои губки алые и твой носик маленький... Как это в песне поется?.. Как что?.. Как огурчик квашеный! крикнул он и расхохотался.