Чтение онлайн

– Господа! Господа, побойтесь Бога! Хватит! Хватит! Мне оставьте!
– заорал кто-то у него

над ухом. Это был штабс-ротмистр Александр Трегубов. В полку его называли "Трегубов Первый", а его младшего брата, поручика Дмитрия Трегубова - "Трегубов Второй".

Трегубов Первый спрыгнул с коня и ринулся к фургону.

– Дежнёв,- приказал он своему денщику, прибывшему с ним, - набивай мешки!

Штабс -ротмистр принялся быстро вытаскивать колбасы, сыры, окорока из фургона и передавать их денщику, который ловко наполнял ими мешки.

– Мать честная! Надо было бы с собой ещё и вестового прихватить! Больше бы забрал!
– с сожалением произнёс Трегубов Первый.

Головинскому стало нестерпимо стыдно...

К вечеру Десятый гусарский Ингерманландский полк имел странный вид: у всех гусар с сёдел свисали вязанки колбас, окороков, сыров... На обозных телегах в корзинах стеклянно позвякивали бутылки со всевозможными напитками.

Десятая кавалерийская дивизия выступила для окружения австрийской крепости Перемышль с юга.

Через несколько дней её колонна втянулась в узкое ущелье Карпатских гор. В авангарде шёл Десятый гусарский Ингерманландский полк. Начались дожди... Глинистая дорога раскисла и превратилась в топкое болото.

Одна обозная повозка начала скользить по склону горы. Возница никак не мог удержать лошадей. Повозка, набирая скорость, катилась в пропасть. На её пути оказался полковник Богородский. Дышло повозки сбило его с коня. Богородский получил тяжёлое ранение и был эвакуирован в госпиталь. Временно исполняющим обязанности командира Десятого гусарского Ингерманландского полка был назначен молодой полковник Чеслаский В. В., талантливый офицер, георгиевский кавалер, герой русско-японской войны.

Чтобы предотвратить нападение австрийцев на колонну Десятой кавалерийской дивизии, медленно продвигавшейся по узкому ущелью, на склонах гор, примыкавших к дороге, были выставлены наблюдательные дозоры.

Эскадрон Барбовича растянулся на несколько вёрст наблюдательными дозорами на высотах для обеспечения безопасности правого фланга Десятой кавалерийской дивизии.

Дождь, дождь, дождь... У Головинского промокшее обмундирование прилипло к телу. В сапогах хлюпала вода. Владимир укрылся под развесистым старым буком. Слева и справа от него скрытно расположились гусары его взвода.

– Кап-кап-кап-кап-кап....
– стучал дождь по веткам деревьев и опавшей пожухлой листве .

А снизу, с дороги, доносился скрип повозок, ржание лошадей и матерная брань. Колонна медленно двигалась к перевалу.

– Ваше благородие, голоса чуете?
– подполз к Головинскому унтер-офицер Петровский.

Владимир прислушался. Действительно прямо на их наблюдательный пост шли люди.

Трещали ветки под их ногами, и слышались голоса.

– Петровский, стрелять только по моей команде! Передай всем!
– тихим голосом приказал Головинский.

Минут через десять Владимир увидел, как прямо на него движется группа австрийцев из десяти - двенадцати человек. Они несли патронные ящики и станковый пулемёт.

– Хотят с этого склона горы обстрелять нашу колонну.
– У Головинского от волнения пересохли губы.

Когда австрийцы приблизились на расстояние шагов в пятьдесят, он громко закричал:

– По неприятелю, пли!!! - и принялся стрелять по врагам из своего нагана.

Австрийцы на мгновение остановились, а затем, бросив ящики и пулемёт, бросились бежать.

На следующий день, после упорного боя, Десятая кавалерийская вошла в местечко Тростинец.

Сразу же исчезли тучи, перестал сыпаться дождь, который так донимал их в последние дни.

На синем небе ярко светило солнце.

– Добрый знак, ваше благородие!
– удовлетворённо произнёс унтер-офицер Петровский.

Офицеры второго и третьего эскадрона разместились в каменном доме хозяина скобяной лавки.

– Семён, тащи мне сухие вещи! Быстрее!
– приказал Головинский своему денщику Будкину.

– Слушаюсь, ваше благородие! Сейчас вам всё доставлю!
– козырнул Будкин и бегом выскочил из дому.

Через десять минут Семён вручил Владимиру парусиновый тюк с сухим обмундированием.

– Молодец, Семён!
– похвалил его корнет.

– Рад стараться, ваше благородие!

Головинский снял с себя промокшие насквозь мундир, нижнее бельё, сапоги и отдал их своему денщику.

– Приведи всё это в порядок!

– Слушаюсь, ваше благородие!
– радостно улыбаясь, ответил Будкин - всегда весёлый и расторопный парень из Орловской губернии.

Каким наслаждением было для Головинского надеть сухое бельё и растянуться на металлической кровати с никелированными шариками. Сквозь дремоту он слышал, как его товарищи разговаривали с хозяйкой дома, накрывавшей на стол. А потом по комнатам поплыли запахи свежевыпеченного хлеба и яичницы, жаренной на сале.

– Владимир, вставай! Еда на столе!
– разбудил его Васецкий.

– Господа, за взятие Тростинца!
– предложил тост ротмистр Барбович, поднимая пузатый гранёный стаканчик с французским коньяком из захваченного австрийского обоза.

– Австрийцы, сволочи! Вот сволочи!
– с возмущёнными криками ворвался к ним в комнату штабс-ротмистр Гуржин.

– Что случилось?
– подскочил из-за стола Барбович.

– Они в Тростинце своих холерных больных оставили! Ими вся местная школа забита и бараки! Какую свинью нам подложили, а ?

– Зря ты, Гуржин, так нервничаешь! Ничего страшного. То австрийцы, а нашим русским кавалеристам ни одна зараза не страшна!
– высокопарно заявил Трегубов Первый.

– Гуржин, успокойтесь! Садитесь с нами за стол!
– предложил штабс-ротмистру Барбович.

– Благодарю! Приглашение принимаю. Есть хочется, а у вас, здесь, такие запахи!

Всё было хорошо: в сухом белье, в теплой кровати, после сытной еды Головинский ворочался с бока на бок и не мог никак заснуть. Что-то "грызло" его внутри и не давало покоя.