Чтение онлайн

"Да хоть беда, сгорю, а нагляжусь на ее красоту",- подумал Кирьян.

Тихо на вечерней улице. Ярче разожглись звезды, и хуторская дорога теперь светлелась отбеленным холстом.

* * *

Отступала с росой и туманами июльская ночь. Уже развидняет - свет родниково дрожит на востоке, стремится ввысь, где плоские неподвижные облака таят еще в своих недрах тьму. Рассыпался ветерок по мокрым кустам, торопливо заплескались листья, вздрогнули лопухи с жемчужно блестевшей росой в зеленых чашах.

Федор и Катя у вчерашней копны ржи.

Катя лежит на снопах. Голова - на коленях Федора.

Какая косынка повила ее! Вот только сейчас, перед зорькой, рассмотрел зеленая с красными маками косынка прощанья.

Снпт Катя или так закрыла глаза, продлевая для себя ночь, в тени которой еще и лежала на самом краешке мглы перед засветающей стерней.

Глядит на нее Федор: на ее косынку, еще ярче запылавшую в ржистых волосах, на лицо с чистым невысоким лбом, на ее по-детски нежные, милые для него губы, на шею с гордон и плавной линией и впадинку, размежевавшую грудь; открыты коленки загорелых ног.

Одной рукой она обняла Федора у пояса, другая - пригрелась в его руке.

Лежит, как после жатвы.

Вот так бы и лежать женою его, по-бабьи просто и вольно, сладко задремывая на страдной полосе.

Последние минутки вместе.

Что будет? Как сойдется их жизнь?

Прощанье всегда тревожит, и этой тревогой, как сполохами, озаряет глубины неясных предчувствий.

Что будет?

Не дано это знать и пророкам. Одно лишь время скажет, когда пройдешь его.

Забилась рука Кати в руке Федора, и он сжал ее.

Пора!

Катя раскрыла глаза в ласковой, просиявшей вдруг зелени.

– Федя... Федя, ты здесь. А мне приснилось, что ушел ты.

– Пора уже, Катенька.

– Не ночь прощальная, а зорька наша прощальная,

Федя.

– Что будет, Катя?

– Не гадай, что будет, не надо, Федя. Что было - это наше с тобой. Реки камни смоют, а это останется.

Она обняла его и прижалась к его груди, где под'суровой гимнастеркой бились в сердце любовь и горесть, с которой рвала жизнь самое нежное, что сама и дала человеку для счастья, или человек сам рвал в неумолимых надеждах на еще большее счастье.

– Какой ты запомнишь меня, Федя?

– Вот в этой косынке всегда буду помнить тебя, Катя... Катенька, спасибо тебе за такое счастье.

– И тебя я люблю за это счастье.

Они поднялись. Уложили в копну снопы.

– Сразу простимся, Федя.

Он обнял ее на тропке, поцеловал.

– Вот и все,- сказала Катя,- иди.

Он пошел по тропке возле Угры, не оглядываясь.

Не пройдет и часа, как уедет он на почтовой телеге к станции, дальше по своему пути к границе.

Неужели простились? Может, остановить его?

Может, побыть еще с ней хоть минутку?

"Иди, Федя, иди".

"Мы простились для нашей встречи, Катенька".

Сжав руки у подбородка, Катя смотрела вслед уходящему Федору и, когда скрылся он, опустив голову, долго глядела в землю, будто хотела понять его судьбу в судьбе земли.

ГЛАВА II

Юность еще не знает, что такое любовь,- она узнается с годами. И если это была истинная любовь, годы не тронут ее. И разрушат то, что не было любовью. Как пепел рассыпается отжившее, когда приходит истинная любовь. Со смятенным порывом разжигает она новый огонь, который бывает порой страшнее грозы, ударившей в дом.

Любовь юности - это закрытая карта, которую берем у судьбы.

Вот, кажется, она и пришла к Фене, эта любовь.

Что делать?

Она брала у судьбы новую, как казалось ей, нерасплатиую карту: беспощадна бывает любовь.

"Да хоть что, а отлюблю свое",- подумала Феня, переворашивая граблями сено на своей делянке в лесу.

Сама косила, а завтра возить на свой двор.

Под вечер устала и от страды и от зноя. Прилегла в тень - затонула в траве под березой.

Мигает солнце в листьях и ветвях, как в зеленой сети. Обдает прохладой березка, и все тело вянет во сне.

"Покой-то какой! И только в душе нет покоя. Сжиться бы с травой,думает Феня.- Да и у травы свое ненастье бывает, а не ропщет и перед косой покорна. Что ж человек так тревожен, когда и тревоги-то нет? Не живется спокойно, все счастье свое ищет. Как во сне пгше счастье".

Слышит она хлест шагов по траве... Кто-то идет, Кирьян шел.

Он уже объездчик. За спиной ружье, сумка полевая па боку и, на случай пожара в лесу, лопатка в чехле, топор в кольце на поясе. Гимнастерка просолена потом на груди, шинель на руке.

Заметил Кирьян, как мелькнула из-за травы рябиновая косынка.

Подошел.

Феня сидела, прижавшись спиною к стволу береги, подбирала волосы под косынку. Коротки рукава кофты, и видно, как в тени подмышек таится ячменная рыжинка.

– Хоть разок посидеть с тобой,- сказал Кнрьяч, и прилег рядом, и вдруг с березою обнял ее. Глаза Феян перед ним - и зелень и синева в них горячо слиты. Мечутся по лицу теки от листьев, и губы то вспыхнут ярко, то погаснут. Припал к ним Кирьян.

Волнится трава над ними, и пахнет от земли сухим хмелем.

– Как воды чистой-пречистой напился, Феня.

Она одной рукой обняла его за шею, другой тронула его волосы, выплела просушенный зноем листик.

– Мутная моя вода, Киря.

– Значит, с сердца весна еще не сошла.

– Навек бы так, на всю жизнь, а хоть бы и на денек - асе равно. Без загадок жить буду. Все равно не угадаешь. Мужа ждала, а дождалась тебя. Как случается!

Они забрались под кусты, на знойное сено, легли,

– Кирька, безумный!..

Как лоза засвежела ее обнаженная грудь...

Не заметили, как подкрался вечер. Укрылись шинелью.

Темна августовская ночь, вливается прохлада с лугов, затопленных туманом. Кусты да копны чернели в вареве багровой, как сквозь закопченное стекло, горевшей над лесом луны.

А им не до сна.

– Как хорошо-то,- прошептала Феня и уткнулась в его плечо. Под ключицей стучало с силой.-.

Как далеко раздается от сердца,- и тихонько засмея"

лась.

– Наверное, на хуторе слышно.

– Да хоть в Москве!