Чтение онлайн

Укуталась в одеяло, согреваясь своим дыханием.

Никанор крепче прикрыл дверь горницы.

– Беду хотели отмести, а вон какая намелась. Это не дело так бабу загублять. Пусть отроются и живут, раз не хочет с Митей жить. Силом не заставишь.

Гордеевна ушла на печь. Слезы там свои уняла.

– Жива бы осталась. Как холстину вон положили.

– Рожать надо, а не по шелганихам бегать. Стыд это разве - на свет человека родить?

Катя привстала на подушке, прислушалась к голосу отца.

– Только змея своих детенышей пожирает, да и той природа так закляла змеиное отродье окоротить. А человеку рожать повелела, рожать и рожать, чтоб в смертях и войнах род людской не извелся. Для того и любовь.

Она на свет новую жизнь вызывает.

Никанор подвернул лампу, вглядываясь в огонек, как будто хотел прозрить в золотом, легком его свете дорогу, по которой мчался сейчас Кирьян.

Над излучиной Угры, на правом высоком берегу среди сосен - бревенчатый дом. Больница.

Не гаснет тут и ночью огонек в дежурной комнате, горит среди леса.

Крик послышался под окном.

Выбежала дежурная. На крыльце Кирьян с почерневшим лицом. На руках женщина в мокрой, облепившей тело одежде.

Положили Феню в приемной на деревянный в белом чехле диванчик.

Заполошились в больнице.

Дежурная сказала Кирьяну, чтоб ехал на тот берег, к лесничему: сестра у Родиона Петровича гостюет, врач из Москвы.

– На лодке скорей, Киря. Плохо дело.

Сестра Родиона Петровича - Полина Петровна Елагина, по фамилии мужа, приехала в гости к брату. Она приезжала каждое лето или ранней осенью, когда в лесах прянеет запах сухой листвы, а стога рябин в оранжево-красных пожарах далеко видны в просинях березняков.

Полина Петровна проснулась от тревожно раздавшегося по дому стука и подбежала к окну. От Угры угрюмо накатывались всплески волн и шум кустов.

Ночь страшна была в этой глуши: темнота, видимо, будила в душе древние инстинкты, настораживала воспоминанием перед опасностями, которые когда-то бродили и перед предками в здешних лесах.

В дверь комнаты тихонько постучали: это брат.

– Поля,- раздался голос Родиона Петровича.- Открой.

Полина Петровна быстро оделась и открыла дверь.

Из комнаты повеяло теплом и сиреневым запахом духов.

– Тут наш объездчик приехал. Просит в больницу.

Больная там в очень тяжелом положении,- сказал Родион Петрович.

– Хорошо. Я сейчас.

А через минуту Кирьян увидел на крыльце женщину, показавшуюся ему в темноте молодой, с белым лицом под тенью капюшона черного блестевшего ее плаща.

Выбежала Юлия с пуховым платком для Полипы Петровны.

– Поля, надень,- и сама накинула на нее платок, завязала.- Ночь, ночь-то какая, господи!

Родион Петрович проводил Кирьяна и сестру.

– Осторожнее, Киря. Дай знак с той стороны, и я буду спокоен.

Угра, суженная тут высоким берегом, бывала и в тихие дни с быстриной, а сейчас и крутила, и завихривалась.

Лодку подхватило и понесло.

Полина Петровна сидела на перекладине, держась за борт, в который хлестала вода.

– Не бойтесь,- сказал Кирьян, перекидывая со шлепаньем шест и загребая.

Она сидела спокойно, в задумчивости.

Подплыли к берегу и выбрались на его уступ, на который Кирьян втащил и лодку, привязал цепью к ветле.

Потом он зажег спичку: дал знак Родиону Петровичу, что добрались до берега.

На том берегу радужно метнулся огонек и погас: это Родион Петрович ответил.

Кирьян и Полина Петровна поднялись по крутой, обрывистой тропке среди олешников на венец берега, где больница.

– Что же будет с ней?
– спросил Кирьян Полину Петровну.- Спасите ее. Она не виновата.

Полина Петровна скрылась за дверью больницы.

Кирьян сел на край телеги.

Снизу доносился шум течения, всплески от подмытой земли. ^Дождя уже не было. Чистое черное небо. В восточной половине его просеивался из бездны звездный туман.

Кирьян подошел к окну с белой занавеской, за которой двигались какие-то тени.

Он не верил, что может случиться страшное, и эта вера была от молодости, перед годами которой далекой кажется смерть.

Он не представлял, что кто-то выйдет к нему и скажет: "Все кончено".

Ночь, которой, казалось, конца не будет, сходила с неба. Рябиново зарделась полоска зари. Кирьян сидел в телеге, опустив голову: мучился, видения пронзали душу ужасами, даже вскрикивал он,

– Киря... Киря...- услышал голос Фени. Соскочил с телеги. Перед ним Полина Петровна

– Что?

– Она молодая и сильная - это ее счастье,- сказала Полина Петровна.Вот пока все.

К лодке пошли через луг в опаловом и холодном зареве.

– Могу я быть откровенной с тобой?
– спросила она вдруг.

– Конечно.

– Не обижайся. Я уже кое-что слышала... Феня не жена?

– Нет.

– А тебя не смущает такая жизнь с женщиной, само это положение, что она может так жить?

– Разве нужны бумажки? Есть у нее, законная да клейменная.

– Тогда надо было сделать себя свободной и устраивать семью, не уродуя жизнь, как это вышло. Знаешь, почему я так говорю? Мне знакомы такие случаи. Ты, Киря, должен знать ее состояние. Она не могла себе простить...- Полина Петровна не договорила.

– Говорите.

– Не могла себе простить, что пошла на измену, и в стыде сотворила над собой это уродство.

– Я не знал. Она скрыла.

– Феня боялась усложнить положение. А ты был невнимателен к ней.

– Что же делать?

– Тут трудно что-либо посоветовать. Жизнь постепенно смоет все. Но скорее смоет горе, чем позор. Мы делаем много ошибок, особенно в любви: что-то не так, и уже расплата, очень жестокая порой. Это женская доля, Киря.

Они спустились к лодке.

Мутная вода кружила, с хлюпаньем и журчаньем вскипала в воронках, несла охапки водорослей и прелой соломы.

"Бывает и расплата, а от любви не уйдешь",- подумал Кирьян.

Полина Петровна села на свое вчерашнее место - на перекладину и, когда тронулись, подняла капюшон, натянула его поверх платка: ветер на реке был резким и холодным.

Они пристали на той стороне под кустом. Полина Петровна, держась за ветки, выбралась на берег.

– Прости, Киря! Может, я и погорячилась, все высказала. Мне жаль ее, потому-то я и сказала. Ты, особенно сейчас, побереги ее,- прощаясь, сказала онп.