Чтение онлайн

Тоска и ненависть скапливались в нем с ревностью, которая взяла свою силу над ним, сушила желание жить и что-то делать, раскрывала перед ним бесстыдные картины измены. По ночам ему даже слышался голос Фени.

"Люблю... люблю тебя, Киря. Я твоя, Киря... Вот я",- шептала она где-то рядом, в темноте, и ждала, притаившись тенью, из которой бледно, красиво грезилось ее лицо.

Он вглядывался. Безысходная темнота барака напоминала ему, как далеко она от него, и опять ее шепот:

"Люблю... Люблю тебя, Киря. Я твоя, Киря... Вот я".

– Замучила ты меня, змея,- шептал он тени, стоявшей за нарами.

А утром он видел висевший за нарами ватник - это и было в бреду тенью его жены.

Глаза Мити лихорадочно блестели, и никто не знал, что билось в душе этого человека. Внезапные и безумные мысли звали его бежать, бежать, местью или встречей с женой избавиться от мук. Жизнью уж не дорожил.

Жизнь его слишком тяжела и жестока с ним, чтоб дорожить ею.

Если бы не случай, так в бессилии своем и выгорело бы в душе, как выгорает пень, оставляя среди зеленой травы пепел и место для нового семени...

Четверо заключенных под охраной поехали в лес пилить дрова для лагерной кухни.

Они слезли с машины на опушке. Березняк в полосах солнца, от которого рубиново блестели мокрые с дождя ягоды костяники. Тонкий свист синицы в тишине был звуком осенней печали.

Подрубленные и подпиленные березы со скрежетом и треском валились на землю. Взвихривалась в взрывучем потоке воздуха листва и падала с затихающим шорохом.

Митя с напарником, лысым пожилым мужчиной, бывшим бухгалтером, который потратил казенные деньги на пьяные ночки с возлюбленной, не спеша, чтоб отдышаться, перешел к березе возле кустов орешника.

– Ты, Жигарез, полегче пилой води,- сказал напарник и приложил руку к сердцу.- А то мне еще жить охота.

Митя, как только подошел к орешникам, почувствовал, как ужас охватил его. В лицо вдруг хлестнули ветви, земля качнулась, толкнула.

Охранники сразу как-то не поняли, что случилось.

Жигарев был на хорошем счету, а главное - срок его скоро кончался.

Один из охранников сидел на сваленной березе, занялся куревом. Другой был поближе к заключенным, наблюдал за их работой.

– Стой! Стой!
– закричал он и выстрелил по кустам, за которыми скрылся Жигарев.

Тот охранник, который был занят куревом, побежал в кусты и тоже выстрелил с колена выше следа, над которым, вспархивая, расцеплялись ветви.

Потом он побежал с криком:

– Стой! Стой!

Крик был хриплый, задыхающийся и безнадежный...

Бежал Жигарев.

Пилку прекратили и сразу поехали в лагерь.

Из лагеря оповестили начальников ближайших станций и председателей сельсоветов о бегстве заключенного.

Лагерная охрана кинулась в погоню по свежим следам.

Напрасно искали Жигарева на далеких от лагеря верстах.

Он, опомнившись и поняв, что сделал, решил, что расплата за бегство обождет.

По безлюдной дороге прошел в сторону лагеря и неподалеку от запретной зоны зарылся в ельник. Кто подумает, что он тут, рядом?

Это была хитрость Мити, расчет: беглец не пойдет к такой опасной для него близости, он должен уходить дальше и дальше, куда-нибудь в глухие места.

Там и искали со страхом, что вдруг не найдут его.

Двое охранников должны отвечать. Если бы он им попался!..

Все это знал Митя, и это прибавляло ему зла против Кирьяна: из-за него, из-за него бежал. Раздул ноздри в припадке бешенства.

"Погоди, Кирька Стремнов... Дай выберусь".

Пахло от пригретой травы и ельника землею хутора.

Но не родное манило его, а звало зло, которое только месть напоит.

Скорей бы кончался день!

Тепло смолистой хвои все же тронуло какой-то сокровенный край души. Захотелось в свой лес. Зарыться бы там вот в такой же ельник с какой-нибудь девчопрсой и лежать, жить, жить невидимо, чтоб никто никогда не тронул его наказанием, которое взяло и волю и сурово грозило расплатой за это бегство.

Сумерки засквозили в полях, а вскоре застелила их непроглядная мгла.

Митя пошел.

Казалось, в одну ночь дойдет он до хутора: такое было желание скорей прийти. Но устал. К полуночи едва добрался до железной дороги. Залег тут в кустах во рву.

Хотелось есть. В голове было сумрачно. Тоска знобила.

Спал бы сейчас в лагере на своих нарах. Но вспомнил висевший по ночам ватник, который в бреду темнелся тенью Фепп. Вот и сейчас опять, опять ее шепот.

"Люблю... люблю тебя, Киря. Я твоя, Киря. Вот я",- прошептала и ждет рядом, но теперь вся в прозрачном, что видит он, как плавно извивается ее тело.

Вгляделся, и смелось видение: туман вьется.

После полуночи, часу во втором, промчался в сторону Москвы скорый поезд с тусклыми огнями и белыми занавесками в окнах. Там спали люди. Встречи и уют комнат, слова и ласки, особенно теплые после разлуки, ждут их.

"Почему я такой?
– подумал Митя.- Почему? Почему я сижу в канаве? Почему жена с другим, сволочь?

Почему? Почему я иду так? Почему не простят мне?..

А если я за все не прощу?" - вдруг все так и закричало в Мите.

Он сидел сгорбясь, его трясло от холода. Он привалился к земле, хотел согреться.

Очнулся от грохота. Мчался товарный состав в его сторону.

Мнтя подбежал к вагонам. Промелькнула одна подножка, другая, а он все не мог решиться. По вот кинулся, вцепился в подножку. Чуть руки не вырвало, ударился коленками, головой. Вполз на узкую тормозную площадку... Поехал! Так скорее доберется. Вот прямо от той ледяной, неподвижной звезды па юг дорога его. Кто ждет его там? Ловля, а то и пуля - хлестнет меж лопаток, если бежать от нее.