Чтение онлайн

Ждала сына.

На той стороне реки, по набережной, проносились редкие, наполненные светом автобусы, удалялись красные огоньки машин.

"Что же дальше?" - подумала она. Сын отслужил, а дальше-надо работать. Пришла пора. Все равно какая работа: копать ли землю, стоять у станка, пахать, сознавая, что люди работают друг для друга, помогают старанием, чтоб каждому жилось хорошо.

Она врач, много лет проработала в больнице, нагляделась на прошения с жизнью и знает, что нет ничего прекраснее простого дня за окном. Как каждая мать, хотела счастья сыну. Где оно-рядом или далеко? Может и не быть его: не всем дается.

В комнатах тихо-тихо. Феня давно спит. Молчит телефон, и Полине Петровне кажется: вот-вот зазвенит и ей сообщат что-то... Тревоги материнские, без конца тревоги.

Одни забываются, и приходят новые, как тучи из-за горизонта: их не остановишь.

Сергеи открыл дверь ключом, вошел крадучись.

Полина Петровна зажгла свет на кухне.

– Ты не спишь. Прости, мама. Заговорились с Лазухиным,- сказал он и расцепил портупею, повесил на штырь вешалки, как, бывало, отец.

Она была рада, что он пришел.

– Ложись. Чай принесу,- сказала сыну.

Сергей прошел в комнату, где спала Феня, чтоб взять кисет и трубку па подоконнике. Сперва, войдя со света, ничего не различал в темноте. Потом что-то забелело в углу, и из белого показалось лицо в лучившейся тенями подушке; чему-то улыбалась, и удивительной была явившаяся из тайны сна улыбка с закрытыми ресницами, будто о любви сказали ей что-то, или узнала минуту счастья, и забылась, и руку опустила, показывала пальцем на лежавшую в кресле кофточку - не то просила подать, не то раздумала и заснула.

"Лучинушка, лучина, что же не светло горишь".

Цн торопливо взял кисет и трубку, вышел с гулко забившимся сердцем.

На столике, возле постели Сергея, стояла чашка с чаем, как золотом налитая. Вился парок, тепло пахло лимоном.

Сергей с жадностью выпил чай.

– Как прошел вечер, мама?

~- Все хорошо. Исключая трюк на балконе. Как взбрело тебе в голову?

– Конечно, глупо,- согласился Сергей - Хотя Чтото хотел доказать, видимо?

– Ты видел Николая Ильича?

– Да.

– И Ирину Алексеевну?

Да, и ее,- нехотя и холодно ответил Сергей.

– Что-то случилось?-спросила Полина Петровна.

– Потом, мама...

В тишину квартиры рвался ветер, шумел за окнами в каком-то уголке загрюнило: сверчок деревенский - из дядюшкиного дома Сергей в спичечной коробке привез.

Первые ночи сверчок молчал, видимо, после своего родного запечья привыкал к новому жилью. Грюнил нежно, светло и задумчиво, будил Феню, вызывал во сне вечереющий хутор, звон парного молока в подойниках и рубиновую опояску зари за полями.

"Наш сверчок",- с улыбкой встретила его песенку в грусти о далеком.

Полина Петровна лежала на тахте у Другой стены.

Слышала, как вздохнула Феня.

"И ей доля",- подумала о ней и сама вздохнула.

Сверчок распалял свои трели, приближался к порогу, пробовал в ванной акустику, в комнате Сергея табачок не понравился, и наконец, затрещал под тахтой Полисы Петровны.

– Развлекать явился, кавалер,- засмеялась она.

– Теперь до утра разгулялся,- ответила Феня и разговорилась, потихоньку стала рассказывать разные исчории про сверчков, что от пожара они - чуть запахло - уходят и в брошенных избах не живут, дома разговоры подслушивают.- Всякое про них говорят. Ведь и про человека всякое можно сказать. А заметила: войдешь в избу - сверчок притихнет. А только слово сказал - засвиристел. По голосу, что ли, узнавал? Не к добру будто, если цвиркун на огонь летает. Было, сама видела, как летал. Перед печью вспархивал. Красный какой-то, крылья стеклом блестят, а усы словно жала. Вспорхнет, пролетит и упадет где-то. И сдается, вроде как по стене что проскакивает. Вот остановилась я и жду. Вспорхнул, и вижу, по стене тень от него замахала, замахала и под пол провалилась.

– И что же случилось?- словно издалека навестялся голос Полины Петровны.

– Я к разговору. А в нашей избе всегда что-то случалось: то вдруг словно кто заходит, то ночью дверь настежь. Может, самое-то и обычное: на завалку не закрыла, а ветром растворило. А в избе всегда что-то скрипнет или треснет. Но чего-то не по себе, а как проверишь?

Все равно что на уме, не видать. Вон и Федор Григорьевич все загадками говорил. Как-то сказал: "Обманутый человек не свою жизнь проживает". Просто так сказал или к чему-то, разберись? Не от людей ли что вплелось?

С соседского крыльца виднее бывает. Я поводов не давала, не обманывала. С Митей как могла. Да сам чего-то мучился. Все и порвал. Характером слаб. Не ровня Желавину. Тот держался. С бутылкой не распускал себя. От цели глаз не отводил. Из разных мест и сторон, а будто заходил, прикидывал и прицеливался в одно. Я его взор с конца хутора чуяла. Иду и чую. Замрет и стоит среди дороги словно каменный. Чуть только голову в мою сторону, в землю глядит, а все видит.

– Неужели надеялся?

– А кто мог ему запретить надеяться?- вопросом ответила Феия.- Митя пытался, да в грязь попал. И Дементий Федорович пробовал, а ни с чем пришел. Желавин души поджигал. За такие пожары на суд не ведут. Хлев с навозом сгорит- будут судить. А за душу нет. Самого огонь не касался, как за рвом стоял. И на чем-то держался. На какой-то правде.

– Чего он хотел?- спросила Полина Петровна.

Феня приподнялась на подушке. В темноте казалась совсем другой: волосы ее были черны, лицо светлело смутно, не улавливалось в знакомый образ, в глазах покрапывало зеленью, и было удивительно, как было бы в ночи - вдруг проблеснули бы на траве зеленые солнечные крапины.

– Что он хотел?- повторила вопрос Феня.- А пустячок будто бы, в жаркий багульничек звал. За что клялся открыть какую-то тайну про Митю: мол, и местечко на земле существует, огнище в травке, след сгоревшей души его.

– А что и почему, в каком предшествии было, в багульничке, скажу,говорил Желавин в ту памятную ночь, на мостках, где Феня полоскала белье заревым предвечерьем.

Желавин стоял за ольховым кустом.

Феня, в будничной холщовой кофте, тронутой шитьем на плечах, и холщовой крашеной юбке, босая, отжимала белье и укладывала в ведро отполосканное рубахи мужиков своих, не ведавших еще, что одна из этих рубах в могиле, под гробовой доской, от ударов земли на ледяной груди сотряснется, а другая - в лагерном зное, просоленная потом истлеет.

– То местечко я камнем прикрыл: не зарастет и дождем не смоется. Все черненькое будет,- досказал Желавин.

Феня притихла, насторожилась.

– А Митьке не докладывай,- крадучись заговаривал он.- Натворит, в мерзости уличенный.

Феня все глядела в воду, и будто оттуда голос, со дна.

– О чем это вы?- сказала она.

– Понятия захотела? А оно какое понятие, в разных лицах все разное. Митьке ты так, а мне вроде как бриллиантовая. Такое понятие и такое. Иной скажет: "Жить без тебя не могу". А я так-то взмолюсь, какой толк? Сочувствие ко мне не склонится, и жалость слезу не прольет, что вдруг я умру. А вот Дементий Федорович в багульничек пригласит, оно и стыд, а обаяние героя, трепет.