Чтение онлайн

А я приглашу? Позор подлейший, пятно и клеймо, да и смех. Выходит, о тех же чувствах один может говорить, а другой нет. Что же получается, он имеет право воспылать, а на меня за то же воспылание пальцем укажет и заклеймит.

– Кому кто нравится,- ответила Феня.- Глухарке алые брови, а любёне взор дорогой.

– Не один с алыми бровями?

– Да с одним в лесок летит. Оттоковали вы свое по багульничкам.

– Так мы люди. Страсть как смола, янтарем дороже.

Если бы в зле, а то в любви причина. Да речь не о том.

Он возвышен, а я унижен. Куропаточками встречаете его, иовриком перед сапожками его, словно праздником престольным. Как же, как же, от бандитов избавил, хлеб и мед вам дал. А теперь спаси его... Вот, вот,- повторил Желавин и вытащил из-за голенища конверт.- Поминальная герою. А Митьке особо. Плакать, плакать будут,. если не спасешь. Жребий тебе в багульннчек прийти. И спасешь всех. Тайну тебе открою, Митькину или какую.

Феня обернулась. Под пестреньким платочком синели глаза.

– До морозов потерпите. А то с тепла прямо угорели.

Такое плетете.

– Я-то о чем, о багульничке. О тихой полянке. Я у своей березы постою, а ты у своей в отдалении, чтоб воспыланием как бы да лесок не загорелся. Один лишь шажок в мою сторону, головку опустив или зануздкой подняв, по своему усмотрению. Всего лишь шажок за героя.

Вот так!- Желавин ногой повертел, с любованием оглядывая сапог свой, и шагнул из-за куста.- Или пусть гибнет от гордыни твоей? Так и скажу, спасти ты его не согласна, посчитала унижением шагнуть за него.- Желавин языком прилизал отставший краешек конверта, заклеил.- Да пошутил, пошутил. Наоборот, представлю, что согласна была в багульничек за него, да я правдой тверд и неподкупен.

Лицо Фени затлело гневом, а глаза потемнели.

– Да чтоб земля под тобой закипела.

Желавин приподнял картуз, ответствовал с поклоном!

– Адью! И не гневайся, красоту свою побереги. Может, успеешь. А их, из хлебов, медов и колечек бриллиантовых, всех на ухабы выведу,- негромко сказал под раскат отдаленной грозы, что эхом, как телегой, прогрохотала по лесу.

Время шло, а тьма ночная все так же пронзалась отсветами уличных фонарей, полоска голубоватая являлась на потолке и исчезала как от вращения, навещала другие окна, не выдавая сна тихого за ними, любовь и рыдания.

– Я помню его совсем молодым,- сказала Полина Петровна про Желавина.Всегда в черной рубашке.

Девчонкой видела раз, как он глядел па барскую усадьбу. Стоял за сосной, как зачарованный, отрешенный, чеыу-то улыбался, и вдруг замолился и побежал. Оглянулся п каком-то ужасе. Мне кажется, его чем-то испортили, что-то было. Я не представляю, чтоб человек в своем уме ног дойти до такой мерзости. Завидовал нам. Подчеркивал свою униженность и бедность. Из этого свои рассуждения плел, что лишнего ничего не хочет иметь. Чем больше лишнего у одного, тем меньше в общем, а значит, имеющий лишнее вредитель и вор. Семью отрицал. Полнейшая свобода. Детей в приюты для воспитания образованным потомства, выбранного по уму и способностям, а остальных - в ров. Через сто лет всего будет вволю - хлеба, жилья, одежды и места под пальмами.

– Нашел себе приют,- сказала Феня,- под бузиной в могиле.

– Не верится. Узнаем когда-нибудь всю правду?

– Дорогая плата за нее.

– Но как без этого?

– Я не знаю. Даже не задумывалась прежде. Есть солнце, есть цветы, дружок милый - так и положено.

В дверях показался Сергей. От жарка трубки блеснули его глаза.

– Еще полуночник,- сказала Полина Петровна.

– Вежды не смыкал, глядел с высокого холма. Видел под тучей злого ворона,-зашептал, как шепчут детям в страшных сказках.- Вот он летит, гремит. На крыльях тьма, па хвосте полымя.

Сергей приближался, с треском распаливал трубку.

Красными вспышками взвивался дым.

Полина Петровна смотрела со стороны, игра шла между Феней и сыном. Высвечивался в отблесках золоченый косячок волос на лбу Фени, и глаза синели, улыбались, видели доброе.

– Ой, боюсь! Занесет меня ворон на сосну, привяжет цепями,- скрылась под одеялом, завернулась.

Сергей тронул ее.

– Не бойся, красна девица. Сразил я злое чудище. Спи, краса ненаглядная. Но прежде слово мое выслушай.

Феня выглянула из-под одеяла, как из платочка.

– Молви, в чем нужда твоя?

Сергей закрыл трубку, сказал в темноте:

– Пожалей Митю, дружка горького своего.

Феня долго собиралась с ответом, и было видно, что не просто ответить.

– Теперь не вернешь,- ответила ясно.

– Киря сильный, простой, добрый. Его это счастье, с ним никогда не пропадет.

– Ты разве видел Кирю?- в радости удивилась Феня.

– А как же. Я с ним от станции к дяде Родиону ехал.

Улыбнется, и любая за ним... А Мите конец. Начала он не найдет. Потому не найдет, что погубленным будет мучиться. Можно же что-то простить. Надо простить.

– Хоть на коленях друг перед другом измолимся, ничего не выйдет. Что бывает в силах, а что нет.

– Мама, ты скажи,- обратился Сергей к спасающей все доброте материнской.

– Она все сказала: что бывает в силах, а что нет.

– Но бывает множество случайностей. Одна счастливая, другая... Что же, навсегда потерять надежду на счастье?

– Какое уж счастье. От слез бы и грязи отмыться,- сказала Феня как о безнадежном.

– Все уладится, верю... А на Угре хорошо. Я все вспоминаю, как мы с Кирьяном со станции ехали. Дорога далью. Глянул и забылся. Удивительное чувство. Видишь все душой. Душу чувствуешь. Еще бы разок проехать и что-то понять. Что-то хочу понять, а не знаю.

Феня слушала Сергея, она знала эту дорогу, ночную туда, среди лугов и далеких огней, и полдневную назад, багульную и вересковую у хутора. Везла рожь, а вернулась с дурманом любовным на сердце, как будто в цветущих конопляниках надышалась: бывает, когда чуть свет выйдешь за двор, обдаст терпким горьким дурманящим запахом, тоской и радостью тронет желание. Сейчас ей хотелось закрыть глаза п все вспомнить как было.

– Значит, манит. Вот и приезжай. Только не в гости,- сказала Феня Сергею.- А жить. И девушку свою с собой забирай. Избу себе поставите. Сколько места!

Зимой снегом заметет, а в избе тепло, тихонько сверчок грюнпт,говорила она, мечтая и о своем.- Потом весна.

На осинах сережки мокрые, капает. Разлив. Угру не узнать. Мужики с наметками бегут. Щуки по черничникам плавают. Ты с наметкой, и жена с тобой рядом. Я с Мптей всегда ходила. И на охоту с ним. Идешь по траве, пэ кустам, и вдруг лужок, а вокруг клены-царство золотое, и уточки, уточки летят в небе, как чистым озером. Ах, как стонут! Прощаются. Митя ружье не поднимал,- вспомнилось родное н оборвалось: до слез доняла себя.