Чтение онлайн

Гордеевна, Катя и мать Федора - Аграфена Ивановна хлопотали у стола и у печи, где жарилась утка и варился в чугуне просоленный окорок.

Пока готовили к столу, Кирьян и Федор вышли на крыльцо покурить.

– Как там?
– спросил Кирьян про границу.

– Пройдем чуть,- сказал Федор.

Они прошли за двор, спустились по тропке к Угре.

Как в зеленом стекле, отражались красно разъярчепиые и подсолнечно-желтые кусты, из-за которых рубнново вспыхивали листья хмеля. Побурели таволги, поник в своей седине иван-чай.

– До чего же хорошо у нас!
– сказал Федор.

– Скоро захмурит, не проглянешь.

– И все равно, впереди такая надежда - весна. Все как будто рождается вновь. Мы летом приедем с Катей.

Вот уж походим!.. Ты спросил, как там?
– Федор стал строже,- Скажу, что видел, что думаю. В войну как-то не верю, не жду. Но война, как смерть, о ней мы знаем, но не знаем, когда придет она. Нам бы лет пять, чтоб стальной стала армия. У нас есть прекрасные танки, но это скорее образцы того, что будет. Верю я, Киря, в гордые слова, что и пяди своей земли не отдадим никому.

Но надо иметь на всякий случай запас прочности.

– Ты думаешь, они полезут?
– спросил Кирьян, который не представлял в этой тиши, что может быть война; но и тревожился теперь, когда уезжала к границе сестра.

– Я, Киря, мелкая сошка. И всем рассуждениям моим, может быть, грош цена. С Кремлевских стен виднее, что вдали. Тревоги пока нет, какая была бы перед Грозой.

– А говоришь ты с тревогой.

– Я думал, немцы завязнут с Францией, получат там удар. Это надолго или навсегда охладило бы их пыл. Но вышло не так. Соседство с такой армией обязывает держать порох сухим... Да ты не бойся за Катю. Она не одна, а со мной и с армией, которая, что бы ни случилось, а жен наших в обиду не даст... Весною она родит,-сказал Федор.

– Катюша?
– удивился Кирьян.

Федор засмеялся.

– Она уж по имени его зовет... Ваня!.. Как письмо от нее получил, сразу рапорт. Дали один только денек с поворотом назад. Но зато вместе. Пора и тебе. Не мое бы дело... Но попытаюсь сказать. Она уехала, и посмотри на это как на разрыв с тобой. Сейчас самое время устроить жизнь свободно, с хорошей девушкой. А с Феней запутаешь себя.

– Сам знаю. Сам знаю,- повторял Кирьян.- Поумному я, конечно, устроил бы жизнь с другой. По есчь Феня.

– Чем она тебя так покорила?
– с недоумением спросил Федор.

– Красота ее тянет, Федя!

– Я вижу, разум тут бессилен, но страшный сигнал уже был тебе! Злоба копится в Жигареве за изуродованную жизнь. Он не простит.

– Что делать?

– Отстань от них, уйди. Или я сегодня буду с тобой прощаться, как с другом, который наверняка пропадет.

– Тяжелую же ты гирю поставил!

Услышали голос Кати, звала их к столу.

Они не спешили: о многом еще хотелось поговорить.

Катя ждала их. Перед ней пламенели вдали холодные полосы заката.

"Последний раз отсюда гляжу",- подумала Катя.

Стояла она за двором, высоко на тропке, и в своей белой кофточке была так похожа издали на яблоневый цветок.

* * *

Сели все за стол одной родней.

Не свадьба, а семейный вечер с прощанием.

Наплакалась Гордеевна. Как же это она сегодня с дочкой своей простится?

"Не лущу!" - так н хотелось крикнуть ей.

Аграфена Ивановна насчет слез покрепче была: привыкла уж провожать и встречать Федю.

Но за столом Гордеевна сидела с важностью и строгостью, как и подобает в такой святой час.

Поднялся Пиканор с наполненным стаканом.

– За молодых! Пожелаем им счастья, хлеба вольного II МИОа в их хизни.

Гордеевна и Аграфена Ивановна перекрестились и поклонились иконам с печальными ликами.

Посидели, поговорили за столом и не заметили, как стрелка на ходиках подошла скоро к часу позднего вечера.

Уедут в ночь молодые.

Пора и коня запрягать.

Ннканор пошел на конюшню.

Снова забились слезы в глазах Гордеевны. Вышла она на крыльцо. Темень, небо в тумане далекого Млечного Пути.

Вышла Катя к матери.

– Что ты, мама? Летом с Федей в гости приедем.

Ведь это скоро.

– Доченька, ясная ты моя.

Гордеевна расстегнула на себе кофту, крест свой

сняла.

– Вот крестик мой. На нем молитвы мои на счастье твое в дальней стороне, на чужих дорогах.

Катя склонила голову перед волей матери, готова была принять материнский крест, но все же сказала:

– Муж политрук, а я с крестом.

Никанор подогнал к крыльцу телегу.

В телегу уложили чемодан, два узла с подушками, корзину, где стояли кувшины с медом и топленым маслом.

Гордеевна забежала в избу поглядеть: не забыли ли чего? Так н есть: мешочек с сушеными грибами остался на лавке.

Аграфена Ивановна подозвала Катю к телеге для напутствия.

– Ты уж за Федей-то посмотри, не давай ему на бегу есть. Все на бегу он. И все-то на бегу. Пораньше ты уж встань, приготовь, что уж таи, сама гляди. Хозяйка теперь.

– Я, мама, человек непривередливый. Что есть - давай. Нет-буфет рядом. И чай там и винегрет всегда.

Голодный буду, а ее не потревожу,- сказал Федор на зависть всем женщинам.

Он привязал чемодан к гребенке телеги. Узлы с подушками на задок бросил, засмеялся:

– Посидим, Катя, на этих подушках до станции, а на обратный путь Кирьяну на них раздолье, хоть семейную жизнь заводи.

"Он заведет. Ему семейная жизнь как капкан волКУ",- подумал Никанор, оглядывая упряжь: не разладилось бы что в дороге, и сказал:

– Подушки оставишь, а спать на чем?

– Мы под головы кулак, а под бока и так. Верно, Катя?

– Верно. Но на подушках лучше.

– Как ты скажешь,- согласился Федор и сразу дал понять, как он будет уважать Катю.

Кнрьян сел в телегу. Вот и Катя и Федор сели, простившись со всеми...

– Прощайте!.. Прощайте... Я так люблю всех вас!
– крикнула Катя и заплакала.

Кпрьян хлестнул коня.

– Дочка!.. Доченька!

Гордеевна побежала за телегой, упала на дорогу, где только матери помнились завеянные временем первые следки дочки ее.